Надежно укрывшись в кромешной темноте, Одри позволила себе сбросить тесные оковы светских приличий, поддавшись царящей атмосфере. Лукаво приподняв уголки губ, она согнула пальцы и легонько постучала костяшками по деревянной перегородке:

— Эй~ Господин Мир, вы здесь?

Устроившийся по ту сторону Клейн, невольно заразившись жизнерадостным, бьющим через край задором мисс «Справедливости», почувствовал, как свинцовое напряжение слегка отпускает. Он произнес ровным голосом:

— Можете начинать.

На сей раз он не стал кутаться в броню из серой мглы, благоразумно приняв облик Германа Воробья.

«Душевное равновесие господина Мира и впрямь оставляет желать лучшего. Нервы натянуты как струны, сплошная изматывающая, пульсирующая тревога…» — первым делом просканировав пациента, Одри пустила в ход талант «Умиротворения», присущий «Психиатрам».

Мягкая, незримая волна плавно разлилась в пространстве. Клейн в ту же секунду почувствовал себя так, словно душным, знойным утром его внезапно обдало ласковым, прохладным бризом. Клокочущий в груди жар и вязкая, изматывающая суета бесследно испарились.

Подметив, что состояние господина Мира явно пошло на поправку, Одри беззвучно выдохнула с облегчением и мягко, вкрадчиво поинтересовалась:

— Вас в последнее время не терзают кошмары?

Глава 849 Гонорар за лечение

«Кошмары?» Клейн на пару секунд погрузился в раздумья, после чего отозвался:

— Да, бывало.

— Мне снится окутанный густым туманом городок. В вышине висит багровая луна, её диск то проступает кристально четко, то вновь расплывается в зыбкой пелене.

— В самом сердце этого поселения высится непроницаемо-черный храм. Его своды сплошь увешаны трупами в нарядах самых разных эпох. Они мерно раскачиваются на ветру, исторгая из себя жуткие, непостижимые звуки.

— А еще там бродит ослепительно прекрасная женщина, в чьих зубах застряли кровавые ошметки сырого мяса, и гротескный монстр, целиком слепленный из бесчисленных мелких грибов…

Дабы получить квалифицированную психологическую помощь, сыщик весьма дотошно, в красках обрисовал свой сон. Разумеется, он благоразумно утаил, что весь этот сюрреализм был пережит им наяву. Ни словом не обмолвился он и о том, что прекрасно знает подлинную личину той красавицы вкупе с природой жуткого гриба, а заодно наглухо вымарал из рассказа упоминания о Заратуле и копошащемся коме прозрачных червей.

Одри внимала с предельной, пугающей сосредоточенностью. Опираясь на свою Потустороннюю интуицию и богатый багаж знаний в области мистической психологии, девушка, тщательно взвешивая слова, произнесла:

— Господин «Мир», я воочию могу вообразить всю ту леденящую жуть и еретическую скверну ваших сновидений. Я буквально кожей ощущаю тот первобытный ужас, что заставляет вас в холодном поту выныривать из забытья.

Не услышав из-за дощатой перегородки ни малейших возражений, юная аристократка преисполнилась уверенности. Незаметно накрыв пациента свежей волной «Умиротворения», она плавно перешла к «Психологическому внушению»:

— Страхи во снах почти всегда произрастают из глубоко запрятанных в подсознании эмоций. А у затаенной тревоги, как правило, лишь два корня: пугающая неизвестность и собственное, абсолютное бессилие.

— Все те гротескные чудовища, что являются вам в грезах — лишь внешняя ширма. На деле же вас до одури страшит то, что за ними кроется, их подлинная символика и те незримые, фатальные угрозы, что дергают за ниточки из мрака.

Плетя эту успокаивающую словесную вязь, Одри внезапно спросила:

— И что же это такое?

Ведомый бархатистым, вкрадчивым голосом мисс «Справедливости», Клейн дюйм за дюймом расслаблялся, всё глубже погружаясь в препарирование собственной души. Услышав этот неожиданный вопрос, он ответил на чистых инстинктах:

— Та самая сущность, что породила весь этот кошмар.

Сделав секундную паузу, он с легкой запинкой добавил:

— Она сокрыта во мраке неведомого, и противиться ее мощи попросту немыслимо.

В этот самый миг на юношу снизошло кристально ясное озарение, обнажившее истинный корень его изматывающих снов и пошатнувшегося душевного равновесия:

Он подсознательно страшился вполне конкретных вещей, позволив липкой, свинцовой тревоге пустить глубокие корни в разуме.

В этом котле ужасов дико сплелись воедино и сокрушительная мощь Заратула, представшего в облике прозрачных червей, и не поддающиеся логике выходки ангела-«ластика», и сам леденящий факт успешного использования Священной эмблемы тьмы в качестве ключа к вратам. Этот коктейль породил удушающую безысходность перед непреодолимой преградой, а заодно — жгучую, параноидальную неизвестность: кто друг, кто враг, и какие чудовищные интриги плетутся за его спиной.