В собственной, донельзя высокомерной картине мира Хейзел вся эта титулованная аристократия ни на йоту не отличалась от жалкой черни, гнущей спины на фабриках. А потому она совершенно не робела: держалась с ледяным достоинством, источая абсолютную, врожденную грацию и отпуская выверенные, элегантные фразы.

Положа руку на сердце, если бы матушка Лиана не вдалбливала ей в голову правила приличия раз за разом, Хейзел бы сочла здешний роскошный танцпол, баснословные фрески и изысканные мраморные изваяния куда более достойными внимания, нежели все эти кичливые лорды и дамы.

Одаривая дежурными, ничего не значащими улыбками знакомых и незнакомых лиц, Хейзел наконец-то дождалась начала бала. Взору предстала главная звезда этого вечера: Одри Холл, грациозно опираясь на руки графа и графини, выпорхнула из покоев второго этажа и плавно приблизилась к балюстраде, нависающей прямо над бальным залом.

Взгляд Хейзел скользнул по фигуре девушки. По своей надменной привычке она уже вознамерилась проигнорировать лицо хозяйки и перейти к скрупулезной, придирчивой оценке фасона платья и подбора украшений.

Увы, отвести взор оказалось выше ее сил. С исполинской хрустальной люстры под потолком, источая сказочный, дурманящий свет, лилось сияние десятков свечей на китовом жире. Эти лучи щедро омывали только-только перешагнувшую порог совершеннолетия Одри, заставляя ее бездонные изумрудные глаза, безупречные, словно выточенные античным мастером черты лица и роскошный водопад золотистых волос сиять так ослепительно, что само роскошное вечернее платье вкупе с баснословными бриллиантами мгновенно померкли и выцвели.

Хейзел на долю секунды впала в полнейший, неконтролируемый ступор, напрочь пропустив мимо ушей приветственную речь графа Холла. Лишь когда под сводами грянули первые, обволакивающие аккорды вальса, и Одри Холл, подхваченная отцом, закружилась в открывающем танце, девушка с трудом вынырнула из оцепенения.

До одури гордая и заносчивая, она внезапно ощутила горький, обжигающий укол собственной неполноценности. В душе шевельнулась предательская мысль: даже не будь эта ослепительная леди наделена паранормальными талантами, она всё равно ни на йоту не уступила бы ей самой.

Хейзел с силой прикусила нижнюю губу и воровато огляделась по сторонам. С досадой подметив, что взоры абсолютно всех присутствующих намертво прикованы к танцующей паре, разнясь лишь в оттенках испытываемого восторга.

Хух… Хейзел сдавленно, почти бессознательно выдохнула.

Всю оставшуюся ночь она вела себя куда более сдержанно, наглухо упрятав свою былую спесь. Вот только каждую божью минуту девушка спала и видела, как бы поскорее дать деру с этого раута, запереться в родных стенах и с головой уйти в тайны, отчаянно жаждая выковать себе еще более сокрушительную, запредельную мощь.

Наконец грандиозное торжество начало плавно клониться к финалу. Семейство Махтов, учтиво раскланявшись с хозяевами, неспешно потянулось к выходу.

У самого порога Хейзел не удержалась и бросила взгляд через плечо. Взору предстала леди Одри: грациозно замерев на краю танцпола, девушка с легкой, ослепительной улыбкой провожала отбывающих гостей.

Казалось, она всё так же безупречно сияла в самом эпицентре льющегося сверху света.

…………

Когда бальная суета окончательно стихла, Одри избавилась от тяжелых украшений, облачилась в шелковую сорочку и проскользнула в ванную комнату.

Созерцая подернутую белесой дымкой водную гладь и заботливо приготовленный халат, девушка не спешила погружаться в горячую ванну. Присев на краешек, она первым делом вознесла безмолвную мольбу господину Шуту, сообщая о своей готовности.

Спустя какой-то десяток секунд ее захлестнул ревущий поток густого темно-красного сияния, поглотив без остатка.

В таинственных чертогах над серой мглой Одри материализовалась прямо сбоку от изъеденного патиной длинного бронзового стола.

На сей раз она не узрела восседающего во главе стола и укрытого пеленой тумана силуэта господина Шута. Взору предстала лишь старинная «исповедальня» — массивный, выкрашенный в коричневый цвет деревянный короб в половину человеческого роста, снабженный дверцами спереди и сзади и наглухо разделенный дощатой перегородкой.

«А я-то грешным делом думала, что господин Мир испросит у владыки воздвигнуть глухую стену, дабы мы могли вести беседу, устроившись по разные стороны… Суть, конечно, не изменилась, вот только в исповедальне до одури тесно и кромешный мрак. Этот суровый джентльмен совершенно не печется о дамских чувствах! Впрочем, прояви он вдруг галантность, я бы всерьез заподозрила неладное…» — Одри, на чьих губах расцвела лукавая, едва уловимая усмешка, приблизилась к приоткрытой створке. Грациозно пригнувшись, она скользнула внутрь и изящно опустилась на колени.

Едва деревянная створка наглухо захлопнулась, юную аристократку внезапно накрыла волна трепета — как-никак, ей впервые в жизни предстояло исцелять самого настоящего пациента.