Сердце так волнуется, что вот-вот выпорхнет из груди, но я окончательно смелею и поднимаю на Адама Варшавского глаза, а он склоняется и, придерживая мой подбородок, с мужским напором целует. Мир с сотнями людей вокруг уплывает, остается только шум моря.

«Просто я никогда и никого не любила», — понимаю в эту самую секунду.

Ровно до сегодняшнего дня…

До этого самого поцелуя.

Глава 12. Катерина

Настоящее время

Почти за сутки я успеваю пережить сразу несколько состояний: от злости и ненависти до полного, неизбежного принятия. У меня ведь был шанс сразу согласиться? Я решила поиграть с Варшавским, но не учла одного: он не любит, когда его водят за нос.

Что-что, а расставлять личные границы и приоритеты, Адам умеет.

Вот и сейчас щелкнул меня по носу и хочет экзекуции. Надеюсь, это хотя бы не будет похоже на публичную порку?

И оказываюсь полностью права…

В очередной раз оставив Лию на попечение Инги Матвеевны, одеваюсь в черное: вязанную из тонкой пряжи водолазку и расклешенные от колена брюки. Подчеркиваю талию кожаным ремнем — самой дорогой деталью в моем образе, и долго выбираю лодочки на низком каблуке к коричневой сумке.

Макияж и прическу не делаю — на кастинг не принято.

В павильоне «Останкино» слишком много людей, чтобы рассчитывать на быстрые пробы. Я наравне со всеми вдумчиво заполняю анкету и позволяю себя сфотографировать. Страшно нервничаю. На противные шепотки за спиной никак не реагирую, а вот с коллегами, с которыми знакома лично, здороваюсь.

— Катерина Антоновна, — подзывает к себе Глафира — верная ассистентка Варшавского. Ей около пятидесяти, и во времена нашего брака у нас были прекрасные отношения.

Направляюсь к высокой, тучной женщине.

— Привет, Катя, — она поправляет толстую роговую оправу.

— Привет, Глаш, — я улыбаюсь. Рядом с ней меня не покидает ощущение, что я дома. Такая она теплая и уютная. Бывает резкой, но всегда справедливая.

И Варшавского на место поставить может, хоть и любит его как сына.

— Выглядишь — отпад. И кстати, Адам распорядился отсмотреть тебя без очереди, — заговорщицки подмигивает. — Он, вообще, до последнего не хотел устраивать этот кастинг. Сопродюсеры настояли. Съемки скоро начнутся, а у нас главная роль не закрыта…

— Я все понимаю.

Правда, понимаю.

Сама виновата.

— Пойдем, я отведу тебя к гримерам, Катя. Сам он, конечно, не появится. Сказал, что онлайн подключится.

Я упрямо остаюсь стоять на месте.

— Я бы хотела пройти пробы согласно очереди, — оглядываюсь на актрис.

Здесь около двадцати человек. По списку я тринадцатая.

— Брось. Они так и так будут болтать про тебя, — машет рукой Глафира.

— И пусть, — беспечно соглашаюсь. — Хочу вникнуть в этот текст, — сжимаю выданную бумагу. — Давно не работала… По-настоящему.

— Понимаю. Тогда я позову. Готовься, Катя.

— Спасибо, — возвращаюсь ко всем.

Час за часом читаю строки, пропуская их через себя. Меняю интонации, как чувствую, пытаюсь избавиться от фальши. Подхватив сумку, иду в туалет, и пару раз прогоняю эмоциональный монолог у зеркала, а потом меня уже вызывают для подготовки.

Здесь тоже все наши знакомые.

Мои волосы укладывают в низкий пучок и закрепляют шпильками с белыми цветами, а на лицо наносят плотный слой грима.

Перед камерой я оказываюсь уже готовая ко всему.

— Шувалова-Бельская Екатерина Антоновна. Двадцать шесть лет. Москва. Начали!

Чувствую, как дрожит мой подбородок перед тем, как я его поднимаю. Резко и с силой. Втягиваю живот.

— Ты… ты хочешь, чтобы я сейчас уехала с тобой? — заправив волосы за ухо, спрашиваю у объектива камеры.

— Да, хочу. Уедем, Аня, — говорит низким голосом Глафира. — Бродвей, Ла Скала, Вена — я устрою тебя в любой театр. Любая балетная труппа. Обещаю.

Нервно улыбаюсь. Бросаю взгляд на помощницу, которая следит за временем. Снова на камеру, за которой, скорее всего, сам Варшавский.

— А ты знаешь, что у Маркуши эпилепсия?.. — интересуюсь тихо.

— С ним останется нянюшка. И Аглая. Твоя сестра любит детей как родных, — снова голос Алана Маккоби, мужа Анны Шуваловой, за кадром.

— А ты? Любишь?.. — усмехаюсь.

— Наших детей? Ну… конечно, я их люблю.

— А они тебя — нет, — качаю головой. — И меня не любят. — На секунду замолчав, вбираю воздух для долгого монолога. — И я их не люблю… Я. Не люблю. Собственных. Детей… — истерично смеюсь. — Я никого не люблю, Алан. Как-то так получилось, что вся моя жизнь превратилась… в твою.

— Послушай… ты же знаешь, я врач… — голос Глафиры звучит эхом, и я с восторгом представляю Игната, который говорит эти слова в кадре.