— Он из Европы, — тихо продолжает Игнат. — Родился там, учился, хотя его мать — русская. В Москве в поисках крупных продюсеров. Есть у него идея одного полного метра, говорят, крайне амбициозная и перспективная.

— Он что-то уже снимал? — интересуюсь, разочарованно поглядывая на парочку.

— Только короткометражки и рекламу, Кать. Последняя, кстати, взлетела в соцсетях. Видела? Про жилой комплекс «Десятый континент»?

— О!.. Это где действие происходит в космосе? — смотрю на Игната, чтобы отвести наконец-то взгляд от объекта наших сплетен.

— Да, она самая. Варшавский очень достойно снимает, современно, актуально, я бы сказал. Хотелось бы даже когда-нибудь поработать с ним.

Спину будто кипятком обдает. Адам и его спутница садятся в кресла следующего ряда.

Прямо за нами.

Начинается премьера.

Первые пятнадцать минут я пытаюсь вникнуть в сюжет. Запомнить имена персонажей, проникнуться актерской работой и мастерством оператора, вжиться в кино, стать его частью, пусть и зрительной.

Дальше — оставляю эту затею, потому что сердце стучит как ненормальное, а спину, шею и затылок будто обливают керосином и поджигают.

Воспламеняется все. Горит.

— Топоржевский бездарно играет, — шепчет Игнат на ухо, интимно приобнимая. — Я бы лучше сделал.

— Конечно, — смотрю на однокурсника, а боковым зрением пытаюсь уловить, в какой позе сидит Варшавский со своей спутницей.

Обнимает? Держит ее за руку? Отстранен?

Ничего не вижу.

Неловко улыбаюсь и выпрямляюсь с облегчением, когда Игнат отодвигается.

Затем потираю шею рукой.

Когда начинается постельная сцена, вовсе не выдерживаю. Под возмущенный шепот Захарова вскакиваю с места и вызываю беспокойство в темном зале, потому что половина ряда поднимается, будто морская волна, чтобы меня выпустить.

Добравшись до туалета, наконец-то обретаю себя.

— Что с тобой происходит, Пух? — спрашиваю, глядя в зеркало.

Списываю все случившееся на бессонные ночи. На «Кинотавре» они редко бывают спокойными. Когда пульс выравнивается, выхожу из уборной и снова сталкиваюсь с Варшавским.

— Извините, — шепчу, собираясь обойти высокую фигуру Адама, но он преграждает мне путь и протягивает раскрытую ладонь.

Молча.

Вскинув глаза на сосредоточенное лицо, страшно смущаюсь.

Он… почувствовал?

То, что происходило со мной в зале? Почувствовал?

— Пойдем, Катя.

Адам не спрашивает и не приказывает.

Просто говорит спокойным, размеренным тоном, и я, забыв о его спутнице и об Игнате, доверчиво вкладываю пальцы в теплую ладонь, а затем задорно сбегаю по лестницам сочинского «Зимнего театра», покрытым красными коврами.

На Приморской набережной многолюдно, но мне это не мешает.

Я просто шагаю рядом...

— Куда мы идем? — преодолев большое расстояние, останавливаюсь. Взбудораженные своеволием гормоны сходят на нет, появляются жгучие сомнения.

Адам поворачивается и пристально смотрит в глаза.

— Просто... идем.

— Мм… Мы ведь даже не знакомы.

— Адам, — представляется и крепко сжимает мою руку. — Варшавский.

— Но… этого мало для знакомства, — вяло возражаю.

— Спрашивай, — отвечает с полной серьезностью.

Я вдруг смущаюсь.

— Кто эта девушка?..

— Моя хорошая знакомая.

Киваю. Этого пока достаточно.

— Почему… почему сейчас? Несколько дней назад вы… ты просто ушел, — обвиняю.

— Не хотел усложнять тебе жизнь, Катя.

— А сейчас?.. Хочешь?

— А сейчас придется. Понравилась. Сильно понравилась.

Я… еле заметно улыбаюсь, а губы Адама остаются неподвижными. Делаю вывод: его чувства ему не нравятся. Но он ведь здесь?

— Еще вопросы? — приподнимает густые светлые брови и придвигается.

— Твой любимый фильм? — спрашиваю и ежусь то ли от холода, то ли от собственной смелости.

— «Земляничная поляна» Бергмана, — отвечает он ни на секунду не задумываясь и сокращает расстояние между нами. — Это все?..

— Не знаю, — боюсь на него посмотреть и вздрагиваю, испугавшись собаки, пробегающей рядом.

— Если ты боишься собак, с этим можно работать. Нужен хороший психолог.

— Я не боюсь.

— У моего младшего брата такая фобия, но сейчас уже полегче... Эм... Катя, ты очень красивая, — совершенно неожиданно меняет тему.

— Не совсем, — отвечаю честно.

Без кривляний, как перед Игнатом.

Адам протягивает руку и одним движением снимает заколку с волос, а затем проезжается кончиками пальцев вдоль позвоночника. Преднамеренно — об этом говорит то, что руку он не убирает.

— Красивая Катя, — еще раз подтверждает. — Но не картонной красотой, как у многих там, — небрежно кивает в сторону театра. — У тебя кинематографическая внешность. Каждый взмах ресниц, каждое касание ветром твоих мягких волос, каждый тяжелый вздох, который ты стараешься подавить от очаровательного смущения — все это хочется разглядывать.