Чайник я не стал ставить. Натянул джинсы, свитер, накинул куртку. В кармане лежала связка ключей от подъезда и от моей двери.

Спустился на второй этаж. Постучал в дверь сто третьей два раза, негромко. За дверью сразу же зацокали когти по полу, потом раздался короткий низкий бас. Барон. Я уже по интонации различал — это «свои».

Тамара Ильинична открыла. В халате, в очках, с книжкой в руке. Лицо у неё было свежее, человек явно встал давно. У старых медиков своя биология.

— Геночка, доброе утро.

Она посмотрела на меня поверх очков, как смотрят на больного в приёмном покое. Я нацепил улыбку, понял, что улыбка вышла так себе, и отказался от неё.

— Доброе, Тамара Ильинична. Я Барона погулять.

— Бери, бери. Гена. — Она шагнула чуть вперёд, в коридор. — Ты что-то осунулся сегодня. У тебя всё нормально?

Я секунду помолчал. Соврать сходу — вызвать ещё больше вопросов. Старая женщина, медик с огромным стажем, мать, бабушка — таких людей лучше не пытаться обмануть с порога. Не потому что они видят, а потому что они помнят все варианты вранья наизусть.

— Да работы много, Тамара Ильинична. Сезонная переобувка, машины косяком идут, плюс по бумагам разное. Ночью плохо сплю.

— По бумагам.

— Ага, по бумагам.

Она ещё раз глянула на меня, потом коротко кивнула.

— Барон, иди давай. И ты, Гена, иди. Только вернёшься — зайди, я тебе оладий пожарю.

— Спасибо. Зайду.

Барон уже стоял у двери, виляя всем своим золотистым задом. В намордник его никогда не одевали — пёс был размером с небольшого телёнка, но характером тянул на школьную учительницу младших классов. Я пристегнул поводок к мягкому ошейнику.

Мы вышли в подъезд, спустились. На улице был тот самый ватный воскресный воздух, в котором всегда чего-то не хватает — вроде шума машин, людских голосов, обычной городской возни. Дворники ещё не вышли. У помойки сидел один взъерошенный кот, посмотрел на Барона с холодным презрением и нырнул за контейнер.

Я повёл Барона по обычному маршруту — вокруг дома, через сквер, мимо детской площадки, к гаражам и обратно.

И тут у меня случилось то, чего я так ждал.

Интерфейс выключился.

Не приглушился, не ослабел, не сместился на задний фон. Выключился. Барон шёл рядом со мной, дышал ровным паровозом, временами оборачивался проверить, иду ли я, и фонил такой плотной собачьей радостью преданности, что весь человеческий шум вокруг просто исчез. Никаких аур у редких прохожих, никаких вкусов на языке, никаких тегов. Тишина. Настоящая, чистая и без примесей.

Я шёл и впервые за сутки не думал о фотографии. Минут пять думал только о том, что Барон опять остановился у того же столба, что и прошлый раз, и опять задумчиво его обнюхивает, как будто за это время там могли появиться новые принципиальные данные.

— Ну? — спросил я у него вслух. — Есть что новое?

Барон коротко глянул на меня, фыркнул и поднял лапу.

— Понял. Заполняем форму обратной связи.

Минут двадцать мы так гуляли. Я ничего не говорил, Барон ничего не отвечал. Один раз он попытался подружиться с маленькой испуганной таксой на поводке у пожилого мужчины в спортивных штанах. Такса спряталась хозяину за ботинок. Барон обиделся секунды на три, потом забыл.

К подъезду мы вернулись минут через двадцать пять. У меня в голове стояла редкая ясность. Не «я знаю, что делать», а просто — ясность. Как чисто протёртое стекло.

В кармане куртки завибрировал телефон.

Я достал, посмотрел. Лера.

— Алло.

— Гена. Так мы едем?

Голос у неё был утренний, мягкий. Без претензии, без проверки. Просто вопрос.

— Едем. Через час, чуть больше буду у тебя.

— А ты не забыл?

— Нет конечно, гуляю с Бароном и выезжаю. – Но на самом деле я действительно забыл. Банально в свете последних событий вылетело. Но именно сейчас эта поездка будет как нельзя кстати.

— Барон — это собака соседская?

— Барон — это совесть в собачьем теле.

Она засмеялась.

— Жду через час, чуть больше.

– Ага.

Я убрал телефон. Барон смотрел на меня снизу, чуть склонив голову набок. Я почесал его за ухом.

— Видишь, друг. Жизнь продолжается.

Поднялись на второй этаж. Тамара Ильинична открыла, увидела меня, кивнула:

— Заходи, я тебе быстро.

— Тамара Ильинична, я не успею. Меня ждут.

— Кто ждёт?

— Девушка.

Она замерла на секунду с полотенцем в руке. Потом коротко улыбнулась — той самой улыбкой пожилой женщины, которая в одно мгновение прощает мужчине всё, что у него болит, при одном слове «девушка».

— А. Ну тогда иди. Это ж не с Маринкой своей бывшей?

– Тамара Ильинична, упаси Господь!

– Ну и хорошо. А то встретила ее позавчера в магазине, про тебя расспрашивала.

Я лишь махнул рукой.

– На вот пару оладушек возьми, в дорогу.