Минут десять ехали молча. Я не лез с разговорами, она не лезла ко мне. На выезде из города женщина сама заговорила, негромко, как будто проговаривала что-то для самой себя.

— Сестра у меня младшая. Валентина. Три года уже из квартиры не выходит.

Я кивнул в зеркало.

— Болеет?

— Муж умер. Колька. Сорок лет вместе прожили. — Она поправила полотенце на коленях, погладила его ладонью, как кошку. — Он в марте умер, три года назад уже как. Сердце. И всё, Валька с этого дня — за порог ни шагу. Продукты ей соседка приносит, я раз в неделю приезжаю.

— С пирогом.

— С пирогом. Она капустный очень любит, у нас мама так пекла, с яйцом и луком. Я ей каждые выходные вожу. Уже сама себе смеюсь — езжу с пирогом, как почтальон.

— Ну а почему смеётесь. Дело хорошее.

— Да я не от обиды смеюсь. Я к тому, что вот возила бы я ей цветы или конфеты — она бы не открыла. А пирог откроет. Я как только подъезжаю — она как чувствует и уже в коридоре стоит, ждёт.

Я перестроился в левый ряд, обогнал тяжёлый «Камаз» со щебнем. Сапфир в её ауре стоял ровно, без колебаний. Янтарная нить теплела с каждым километром, по мере того как мы приближались к Подольску. Я слушал её и понимал простую вещь. Вот эта женщина с банкой огурцов и капустным пирогом в полотенце — она и есть настоящий интерфейс. Без всякой синестезии, без цветов, тегов и вкусов на языке. Просто садится в чужой автомобиль раз в неделю и держит сестру на плаву. Пирогом.

— А она к вам вообще никак не хочет?

— Куда ей. Дома сидит и ни ногой никуда. Я говорю — Валь, ну приезжай, у меня внуки, посидим. Молчит. Один раз правда сказала: «Я в его пальто только в коридор выхожу. И сразу обратно». Всё. С тех пор больше и не зову.

— В его пальто?

— Колькином. Висит у неё на вешалке как всегда висело. Она его иногда надевает и ходит по квартире. Я первый год пугалась, потом привыкла.

Я кивнул и больше ничего не сказал. Что тут скажешь. Бывают вещи, которые не разруливаются.

В Подольске она показывала дорогу негромким голосом — налево у светофора, потом прямо, потом во двор за серой девятиэтажкой. Я не стал перебивать, хотя навигатор вел точно по её подсказкам. Подъехали к подъезду, заглушил мотор, вышел, достал сумку на колёсиках. Она выбралась с заднего сиденья, прижимая пирог к груди.

— Спасибо, сынок. — Она кивнула, переложила свёрток в одну руку, второй сама полезла развязывать полотенце. — Подожди-ка.

— Не надо, не надо.

— Надо. Сестра простит, ей хватит. А ты весь день за рулём.

Она достала из под полотенца небольшой пирог, отдельно завернутый в кусок фольги и сунула мне в руку. Кусок был тёплый, я чувствовал его сквозь фольгу ладонью.

— Кушай. С чаем хорошо.

Я уже не стал отказываться. Отказ был бы прямым оскорблением, а оскорблять женщину, которая три года возит сестре пирог в Подольск, — это уже за гранью.

— Спасибо большое.

— Тебе спасибо. Хорошо ехали, тихо.

Она пошла к подъезду, маленькая, в зелёном пальто, с сумкой на колёсиках. Я постоял, посмотрел, как за ней закрылась железная дверь и сел в машину.

***

Назад поехал не торопясь. Развернул фольгу одной рукой, отломил кусок, сунул в рот. Капуста, лук, яйцо, тонкое тесто. Тёплый ещё, вкусно. Крошки сыпались на руль, на коврик, я смахивал их рукой и ел дальше. Потом нужно будет убраться в машине.

На семьдесят восьмом километре зазвонил телефон. Связь через колонки — я нажал кнопку на руле, не глядя на экран.

— Алло.

— Геннадий, добрый день. Это Дмитрий Андреевич.

Голос ровный. Романов.

— Здравствуйте. Слышу вас.

— Не отвлекаю?

— Нет. Возвращаюсь из Подольска, дорога свободная.

— Хорошо. Я тут подумал, может, на неделе поужинаем где-нибудь? Без повода, просто посидеть.

Я положил недоеденный кусок пирога на пассажирское сиденье, на расстеленную фольгу.

— Почему бы и нет.

– Вам когда удобно?

– Пока ничего не планировал, давайте в понедельник-вторник созвонимся днем, там и определимся.

– Договорились.

Мы попрощались.

***

К боксу приехал в седьмом часу. Толян уже снимал спецовку, Серёга мыл руки в раковине, Дима сосредоточенно раскладывал съёмники по ящикам — у него, по ходу, развилась лёгкая педантичность, и он каждый инструмент возвращал ровно на своё место. Миша возил шваброй по бетону, оставляя за собой влажные полосы.

— Шеф, всё, мы по домам, — сказал Толян, накидывая куртку. — Завтра в восемь?

— В восемь.

— Серёг, ты не забудь матизу позвонить.

— Толя.

— Молчу, молчу.

Они вышли. Дима ещё минут пятнадцать копался, потом тоже попрощался, потащил за собой пакет с грязной ветошью на выброс. Миша домыл пол, я дал ему тысячу.

– Миш, нравится тут работать?

– Дядь Ген, по честному - очень.