Она продолжала идти, а потом произнесла:

— Папа всегда говорил, что девочки так же умны, как мальчики. Что и Майкл, и я могли бы стать египтологами, если захотим. Или я могла бы стать как мама и помогать мужу в его работе. Или как Мими — учить детей.

Её глаза заблестели от слез.

— Но он просто говорил то, что мы хотели услышать, верно? Потому что мама и Мими не вышли бы за него, если бы он считал иначе. Он притворялся, чтобы сделать их счастливыми.

— Я думаю, — медленно начала я, — что для этого потребовалось бы слишком много притворства. Дома мы обычно расслабляемся и остаемся собой.

— Значит, вы думаете, что он лгал остальным. Притворялся, будто считает, что женщинам не место в медицине, хотя сам так не думал.

— Я не знаю, что делал или думал твой отец, Фиби. Но я верю, что он не лгал тебе, когда говорил, что ты можешь стать кем угодно, и что ты не менее способна, чем любой мальчишка.

— Но у папы должна была быть причина пойти против этих женщин, — она потрогала хвою на вечнозеленом кусте. — Может, он сделал это из-за кого-то другого? Как в одной книге, которую я читала: там мальчик в школе говорил гадости только для того, чтобы другие мальчики его любили.

— Я не могу строить предположения, Фиби, и не уверена, что тебе самой это поможет.

— Но разве это не было бы еще хуже? — спросила она. — Плохо уже само по себе считать, что женщинам нельзя в университет. Но разве не хуже считать, что они должны там быть… и всё равно пытаться им помешать? По крайней мере, если ты искренне веришь в идею, ты думаешь, что поступаешь правильно. Как лорд Мьюир. Он убежден, что женщинам в университете не место. Это ужасно, но и печально, потому что он верит в ложные вещи.

Она резко остановилась, палка взметнулась вверх.

— Это лорд Мьюир заставлял папу говорить всё это?

— Полиция проверяет все версии.

— Я не доверяю полиции, — отрезала она, наконец-то становясь похожей на прежнюю себя. — Среди них нет женщин, а значит, им нельзя доверять расследование дел, которые касаются женщин. Так всегда говорила мама. Если группа должна представлять всех, в ней обязаны быть женщины. Точно так же, как на раскопках в Египте нужны египтяне. Мама говорила, что они должны занимать влиятельные посты, и папа соглашался. — Её голос немного дрогнул. — Или говорил, что согласен. Неужели он нанимал египтян только для того, чтобы порадовать маму?

— Не представляю себе мужчину, который стал бы подстраивать свои методы ведения дел под желания жены только ради её спокойствия.

Она закусила губу, а потом выпалила:

— Я не хотела, чтобы папе причинили вред.

Я нахмурилась:

— Ну конечно…

— Я знаю, что говорила, будто его стоит проклясть за то, что он превратил разворачивание мумии в развлечение, но я не всерьез.

Я осторожно положила руку ей на плечо.

— Ты явно просто поддразнивала его, да и то — грозилась лишь наслать на него чирьи. То, что случилось, никак с тобой не связано. Проклятий не существует.

— Я знаю, — прошептала она. — Он был хорошим папой. Он ворчал, если мы крутились под ногами или слишком шумели, но он брал нас на раскопки, он говорил с нами и слушал нас так, будто мы взрослые. Майклу это нравилось. И мне тоже.

— Вот это и нужно помнить, — сказала я. — Только это и имеет значение.

Она снова зашагала вперед, теперь уже нервно постукивая палкой перед собой. Её следующая остановка была такой внезапной, что я едва в неё не врезалась.

Фиби резко обернулась и посмотрела мне прямо в глаза:

— Если дядя Селим взял те артефакты, у него была веская причина.

Я замерла.

Она упрямо вскинула подбородок:

— Она у него была, что бы там ни говорил лорд Мьюир.

Черт возьми. В современном мире я была бы обязана замять этот разговор или хотя бы отвести её к леди Кристи, прежде чем она скажет лишнее. Но что бы она ни задумала выложить, при сестре Селима она этого не скажет.

— Хорошо, — осторожно произнесла я.

— Он не вор.

— Хорошо.

— Если он и взял их, то по веской причине. По очень веской.

Я старалась подбирать слова как можно тщательнее:

— У тебя есть повод подозревать, что он мог… вынести артефакты из дома?

Молчание. Черт. Будь она просто уверена в его невиновности, её бы напугал сам вопрос; она бы тут же бросилась отрицать, мол, «конечно нет!».

Она снова упрямо вскинула подбородок:

— Дядя Селим не вор. Нельзя украсть то, что и так по праву твое. История Египта принадлежит египтянам.

Я выдохнула. Ну, допустим. Это в корне меняет дело.

Египет еще не стал частью Британской империи, если мне не изменяет память, это случится лет через десять. Сейчас он находится под властью османов, в состоянии так называемого сюзеренитета — что-то вроде отношений Пуэрто-Рико и США. Впрочем, британцы уже вовсю запускают туда лапы и выгребают любые артефакты, до которых могут дотянуться.