Один заскочил на стул слева, чтобы поставить передо мной блюда с подноса, другой — справа, наливая из графина тёмно-красную жидкость. Причём сделали они всё так быстро и ловко, что я даже не заметил, как спустя мгновение оба уже снова стояли возле колонн, замерев на своих местах.

Передо мной оказались три тарелки. Одна с каким-то мясом, от которого поднимался горячий пар. Другая — с хлебом подозрительно чёрного цвета. На третьей лежало нечто, напоминающее тушёные овощи. Нож и вилка, к моему удивлению, тоже полагались.

Взяв их в руки, я взглянул через весь стол на Верис, которая уже приготовилась есть. Вот только это мясо у меня доверия не вызывало — выглядело недожаренным и каким-то липким.

— Это точно можно есть? — спросил я, кивнув на мясо. Увидев, что она уже отправила один кусочек в рот, добавил: — Приятного тебе аппетита.

— И тебе не обляпаться, — ответила Верис, прожевав. — Ешь-ешь. У нас, знаешь ли, важен не вкус, а насыщение. И мясо гнилых псин как нельзя кстати подходит.

Услышав, что это за мясо, и представив, как ем его, я едва сдержал рвотный позыв.

— Спасибо, но, пожалуй, откажусь, — ответил я, отодвигая тарелку. — А нет ли ничего другого?

— Ты в своём уме? У меня лучшая кухня во всём нашем адском круге.

— Но я не буду есть собаку, ещё и гнилую!

— Тяжко же тебе будет адаптироваться в Аду, если ты каждое слово будешь понимать в прямом смысле, — вздохнула Верис. — Это не собака. И мясо не гнилое. Этих животных зовут гнилыми псинами, потому что натура у них гнилая и кусают они исподтишка. Вот мы их в пищу за это и употребляем. Их много, плодятся получше ваших индусов и китайцев вместе взятых. А теперь ешь давай.

— Ладно, попробую, — буркнул я. — Но если ты обманула меня…

— То что? — усмехнулась она. — Опять жаловаться будешь? Ну так мы это уже обсудили.

— Да ну тебя, — отмахнулся я.

Отрезав себе кусочек, я сперва понюхал его. Несмотря на неприятный вид и тонкую струйку пара, поднимавшуюся над мясом, запаха не было никакого. Вот вообще никакого.

Я всё-таки решился и положил кусок в рот. Начал жевать. Хм, она не обманула — вкус у них тут и правда не главное. Просто безвкусное мясо. Ну, почти. Как будто жуёшь сырой картон. Нет, мне не приходилось раньше жевать картон, тем более сырой, но запах этот знаком. И вот на вкус — прямо оно.

Стоило прожевать и проглотить, как я на удивление быстро ощутил кое-какое насыщение. И это с небольшого кусочка. Удивительная штука.

— Ну и как? — спросила Верис, увидев, что я всё-таки попробовал. — Почему хлеб скорби не берёшь?

— Если представлять, что ешь вкусную котлету, то вполне съедобно, — честно ответил я. — Как ты назвала хлеб?

— Хлеб скорби, — повторила она, теперь уже отчётливо.

— А почему он так называется? Я буду скорбеть, пока его ем? — усмехнулся я и взял кусок.

— Ты просто попробуй.

И на вид, и на запах этот хлеб очень напоминал бородинский. Наверняка будет поприятнее того же мяса.

Откусив кусок и прожевав, я отметил, что и на вкус он почти как бородинский. Уже хорошо.

И тут меня посетила вполне здравая мысль: почему я вообще здесь? По собственной глупости, наверное. А ко всему этому привели мои неверные действия в прошлом. Значит, я сам во всём виноват. Нужно было по-другому жить. По-другому всё делать.

От размышлений, когда я откусил ещё, меня отвлекла очень сильная горечь, внезапно появившаяся во вкусе хлеба. Даже не сильная — невыносимая. Я хотел было выплюнуть его, но уже почти проглотил и боялся, что могу просто подавиться.

Пересилив себя, я с трудом проглотил хлеб и отложил оставшийся кусок. Меня аж передёрнуло от этих ощущений, а всё лицо невольно скривилось от отвращения.

— Вижу, ты оценил хлеб, — усмехнулась Верис, наблюдая за моей реакцией. — Можешь запить.

— Ага, конечно, оценил, — недовольно ответил я и взял стакан, предварительно понюхав содержимое. — А тут что?

— Кровь гнилых псин, по-особому приготовленная, — пояснила она. — Пей-пей, тебе понравится. Напоминает ваш вишнёвый сок.

Горечь всё ещё держалась во рту, и избавиться от неё я был готов с помощью чего угодно, поэтому всё же попробовал эту кровь. И действительно, очень похоже на вишнёвый сок. В чём-то даже вкуснее. Радует, что в Аду не всё настолько безвкусное, как мясо.

— Ты так и не понял, почему хлеб стал горчить? — спросила Верис, когда я сделал несколько глотков.

— Нет. Хотя погоди…

И я крепко задумался. Почему-то сначала, когда только начал есть, это был вполне обычный хлеб. Когда же ушёл в размышления, он начал горчить. И мысли мои были далеко не радостными. Стало быть, стоит задуматься о смысле жизни, ошибках прошлого или прочей подобной ерунде, как хлеб скорби начинает горчить. Вот в чём, судя по всему, его особенность.

Когда я пересказал свои умозаключения, Верис ответила:

— Ты небезнадёжен. Всё так и есть. А хлеб вкусный. И очень удобный: быстро отбивает желание у любителей пофилософствовать.