– Холера добралась до Москвы, – зло пояснил Николай и вздохнул. – Даст бог, совещание провести сможем, а вот выставку придётся отменять. – Он подумал немного, зыркнул на флигель-адъютанта, по-прежнему стоявшего перед ним, потом покосился на Даниила и продолжил: – Она ж у тебя уже неделю как работает?

Даниил молча кивнул.

– Ну вот аккурат после специального показа для тех, кто на совещание прибыл – её и закроем.

Даниил снова кивнул. А что тут можно сказать – эпидемия!

В пределах Российской империи холера, поначалу более привычно именуемая «чумой», появилась летом сего года, отметившись вспышками в Астрахани и Тифлисе. Меры против неё были приняты незамедлительно – в стране тут же принялись выстраивать карантинные кордоны, разворачивать карантинные дворы, проводить профилактические мероприятия… Николай даже его дёрнул на предмет того, как с эпидемиями справлялись в будущем. И очень удивился рассказу о COVID–19…Как бы там ни было – Данька ничем особенным помимо того, что здесь и так делалось, помочь не смог. Единственное полезное, что он вспомнил – это два слова: «хлорка» и «карболка». Но насколько это помогло и помогло ли хоть как-то – он не представлял… А потом случился «чумной бунт» в Севастополе. И Николай взбеленился! В город были направлены жандармы, гарнизон был усилен, и головы полетели со всех. В том числе и с начальников. Сам командующий Черноморским флотом адмирал Грейг был отставлен от должности. Что привело в натуральный трепет всю чиновничью верхушку губерний… Это ли помогло, либо что-то другое, но распространение холеры слегка замедлилось. Так что остаток лета, а также почти всю осень холера пугала только отдельными вспышками на юге и в Поволжье, почти нигде не разворачиваясь в полную силу. И вот тебе такая новость…

– Значит, так, – Николай развернулся к флигель-адъютанту, – а давай-ка, пока паровоз заправляют, пригласи сюда Закревского, Голицына и-и-и… кто у нас там в Москве в обер-полицмейстерах? Муханов? Он в поезде? Вот, и его тоже! Эх, жаль Егор Францевич в Петербурге остался, – с сожалением покачал головой император. – Ну да ладно…

Едва адъютант скрылся за дверью, Даниил поднялся на ноги принялся одеваться.

– А ты это куда собрался?

– Пойду проверю паровоз, – невозмутимо отозвался Данька. – В этом я хоть немного разбираюсь.

– Это ты так завуалированно намекаешь, что думать о том, что с холерой в Москве делать, вместе с нами не будешь?

Бывший майор скривился.

– Ваше Величество, ну что вы из меня эксперта по всем вопросам делаете-то? Я им ни разу не являюсь. Ну вот совсем. Я готов вам помочь во всём, в чём действительно разбираюсь, хоть немножко, но не во всём же на свете!

Николай насупился, но затем махнул рукой.

– Ладно – иди, коль не желаешь помочь. – А когда Даниил был уже у двери, обиженно буркнул в спину: – Предатель…

2

– Как вы сказали?

– Узкоколейная, – повторил Даниил. – У обычной, назовем её «полноколейной», железной дороги… например, у той, что только вот запустили между двумя столицами, колея шириной в четыре английских фута и восемь с половиной дюймов. Или, ежели мерить французскою системою – одна тысяча четыреста тридцать пять миллиметров. Её придумал великий английский инженер Стефенсон, и именно по таким стандартам строятся публичные железные дороги в Англии и некоторых других странах, – пояснил он. Его собеседник, сын внебрачного отпрыска Екатерины Великой и один из крупнейших российских сахарозаводчиков – граф Алексей Алексеевич Бобринский – понимающе кивнул. Оно, конечно, в области железнодорожного строительства Англия по сравнению с Российской империей была в не слишком большом авторитете, но пиетет перед заграницей в общем и Англией в частности в среде русской аристократии по-прежнему был велик. Так что никаких вопросов не последовало.

– А у этой, – продолжил между тем Данька, – ровно в два раза меньше. Два фута и четыре с четвертью дюйма. Или, по той же французской системе, – семьсот пятнадцать миллиметров… – Основным стандартном узкоколейных дорог в СССР были семьсот пятьдесят миллиметров. Таковой колеёй обладали почти девяносто процентов всех узкоколейных дорог страны. Но встречались и другие. Например, Сахалину в наследство от японцев досталась колея шириной тысячу шестьдесят семь миллиметров. Встречались и метровая, и девятисотмиллиметровая, и шестисотмиллиметровая колеи. А по всему миру был ещё больший разнобой… Так что Данька, пользуясь тем, что как минимум на какое-то время стал главным новатором железнодорожного строительства в мире, решил сразу установить некий отраслевой стандарт. Ну, чтобы потом не путаться. А то, что колея будет чуть у́же, чем привычная ему стандартная советская узкоколейная, – это не беда. Семьсот пятнадцать – не шестьсот миллиметров, так что сильно параметры не упадут. К тому же в покинутом им мире встречались и ещё более узкоколейные железные дороги – их называли микроколейными, и у большинства таковых колея была пятнадцать дюймов, то бишь триста восемьдесят один миллиметр…