— Тебе вообще нравится открывать новые места? Ну хоть самую малость? — по голосу было понятно, что она шутит, хотя ее вопрос и задел во мне какую-то струну.

— На самом деле не особо, нет.

Ее улыбка исчезла, а между бровей пролегла складка.

— Погоди, ты же шутишь, да? — Когда я сохранил невозмутимое выражение лица, она фыркнула. — Ты же пилот. Ты обязан любить путешествовать.

Я усмехнулся.

— Я — живое доказательство того, что можно стать пилотом и при этом не любить путешествия.

Она нахмурилась еще сильнее.

— Тогда почему ты выбрал эту работу, если не ради возможности увидеть мир?

Я глубже откинулся на подушки. Мне еще никогда не приходилось облекать в слова причины своего выбора, я не говорил об этом вслух даже маме, но почему-то мне захотелось рассказать всё Адди. Я не понимал, что это значит, но решил, что подумаю об этом позже.

Я откашлялся.

— Мне нравится чувство контроля, которое дает полет. Я... Когда я был младше, я всегда сильно отличался от других детей. Я вытянулся раньше всех. У меня не было отца. Я родился не здесь. Мне нравились странные вещи, вроде книг и классической музыки, а не машины и спорт, как всем остальным парням моего возраста. — Ее черты лица на экране смягчились. — По сути, я отличался от окружающих на всех возможных уровнях, и другие дети напоминали мне об этом при каждом удобном случае. И самое паршивое, что я никак не мог на это повлиять. Я всегда это ненавидел.

— То есть ты стал пилотом, чтобы гарантировать себе работу, где всё будет под твоим полным контролем, — произнесла она с серьезным видом, договаривая за меня мою мысль.

Я кивнул.

Она почесала щеку и со вздохом отвела взгляд в сторону.

— Это очень странно, что мне хочется надрать задницы тем мелким засранцам, даже притом что они уже давно не дети?

Я рассмеялся, откинув голову на изголовье двуспальной кровати.

— Я серьезно, Мэтт. Если бы я узнала, что Луи ведет себя так с другими детьми, я бы ему сама всыпала.

Я снова рассмеялся — на этот раз потому, что ни капли в ней не сомневался.

Она облизнула губы.

— Ну, если тебе от этого станет легче, те придурки сейчас, скорее всего, лысые и сморщенные, и они наверняка мечтают о твоем высоком росте, загорелой коже и волосах цвета древесного угля.

Смех застрял у меня в горле от этих слов, и я зашелся в приступе кашля. Она что, только что сделала мне комплимент? Или просто констатировала факты, без всякого подтекста? И почему мне так хотелось, чтобы за ее словами стояло признание того, что я ей нравлюсь?

Я осознал, что уже какое-то время молча пялюсь на неё через экран, когда она откашлялась и произнесла:

— В общем, мне пора готовить овощи к ужину. Увидимся завтра. Пока! Камера отключилась, и на экране телефона снова появился рабочий стол. Я заблокировал его и со вздохом бросил на кровать.

Чем больше проходило времени, тем сильнее я чувствовал искушение нарушить свое единственное правило, и плевать на последствия. Я не мог выбросить ее из головы. Отрицать это дальше было бессмысленно. С каждым нашим разговором она занимала всё больше места в моих мыслях, и я боялся, что это будет продолжаться до тех пор, пока она не завладеет ими целиком. Но в данной ситуации ставки были слишком высоки, чтобы просто махнуть рукой на последствия.

Я встал, решив, что холодный душ — это именно то, что мне сейчас нужно. Это и еще большая дистанция. Я не мог продолжать переписываться и созваниваться с ней, надеясь, что моя увлеченность пройдет сама собой. Мне придется собрать волю в кулак и держать ее на расстоянии; если я этого не сделаю, расплачиваться за это, возможно, придется не мне одному.

Аделаида

— Ну что, у нас всё готово?

Хелен усмехнулась.

— Д-да, думаю, мы г-готовы.

За последнюю неделю ее речь стала более невнятной. Голос тоже изменился, стал более хриплым, чем раньше, но мы никогда об этом не говорили. Я видела следы разочарования на ее лице, когда ей было трудно выговорить слово или когда я не понимала слова с первого раза. Ей было еще тяжелее, когда она уставала, поэтому она всегда следила за тем, чтобы достаточно отдыхать. Но в остальном болезнь никак не сказывалась на наших отношениях. Она почти всегда была в хорошем настроении, это передавалось и мне. Впервые с тех пор, как я бросила учебу, я не возвращалась с работы измотанной и подавленной. Напротив, я чувствовала прилив сил, когда возвращалась к Луи и отцу. Пусть формально я и была ее работницей, Хелен относилась ко мне так же замечательно, как и я к ней.

Я посмотрела в окно: над водой пролетал самолет.

О чем он думает прямо сейчас? Запутался ли он так же сильно, как и я?