Решающее доказательство мы находим в раннем списке квэнийских слов. Первые статьи этого списка восходят (как я полагаю, см. Приложение) к 1915 году, и в одной из этих статей, о корне мана, дано слово манимо, которым называют душу, находящуюся в манимуинэ — «Чистилище».

И стихотворение, и словарная статья предоставляют редкую возможность пролить свет на мифологическую концепцию в ее ранней фазе: здесь идеи, взятые из христианской теологии, выражены прямо. В замешательство приводит и осознание того факта, что эти мотивы присутствуют и в самом сказании — в рассказе о посмертной судьбе людей после суда в черных чертогах Фуи Ниэнны. Некоторые, «а их больше всего», отправляются на ладье смерти в (Хаббанан) Эруман, где они скитаются во мраке и терпеливо ожидают Великого Конца; некоторых хватает Мэлько и мучает их в Ангаманди — «Железных Преисподнях»; немногие отправляются жить к богам, в Валинор. С учетом сказанного в стихотворении и в ранних «словарях» это не может быть ничем иным, кроме как отражением Чистилища, Ада и Небес.

Все это становится еще более необычным, если мы обратимся к заключительному абзацу сказания Музыка Айнур (с. 59), где Илуватар говорит: «Людям я дам новый, больший дар», дар «творить и направлять свою жизнь за пределы изначальной Музыки Айнур, которая для всего прочего в мире есть неумолимый рок», и где говорится, что «у дара, однако, есть и другая сторона: Сыны Человеческие приходят в мир, чтобы лишь недолго пожить в нем и уйти, хотя и не исчезают при этом окончательно и бесповоротно…» Приняв окончательный вид, в Сильмариллионе (с. 41–42), этот абзац не очень сильно изменился. Правда, в ранней его версии отсутствуют предложения:

«Но поистине умирают сыны людей и покидают мир; посему зовутся они Гостями, или же Странниками. Смерть — судьба их, дар Илуватара, коему с течением Времени позавидуют и Стихии».

Тем не менее очевидно, что этот центральный образ — Дар Илуватара — уже присутствует.

Но этот вопрос я должен оставить, ибо он — загадка, которую я не могу решить. Самым простым объяснением противоречия между двумя этими сказаниями было бы предположение, что Музыка Айнур написана позже Пришествия Валар и Создания Валинора, однако, как я уже указывал (на с. 61), все свидетельствует об обратном.

Наконец, можно обратить внимание на лингвистическую иронию, с которой Эруман в конце концов сделался Араманом. Ибо Арвалин — второе название Эрумана, которое также ассоциировалось с духами мертвых — значило «(находящийся) возле Валинора»; Араман скорее всего означает просто «(находящийся) за Аманом». Но корень ман- «благой» присутствует, потому что топоним Аман — производное от него («Неискаженное Королевство»).

Осталось указать на две менее важные особенности, упомянутые в конце сказания. Норнорэ здесь Глашатай Богов; впоследствии им стал Фионвэ (позднее — Эонвэ), см. с. 63. А слова о «том проходе в горах, сквозь который чуть виден Валинор» — первое упоминание о проходе в Горах Валинора, где стоял город эльфов.

На пустых страницах после конца сказания отец записал список дополнительных имен валар (таких, как Манвэ Сулимо, и т. д.). Некоторые из этих имен появляются в Сказаниях; те, что не упомянуты, даны в Приложении вместе с основными именами. Из списка выясняется, что Омар-Амилло — близнец Салмара-Нолдорина (в этом сказании они уже названы братьями, с. 75); что Ниэликви (с. 75) — дочь Оромэ и Ваны; и что у Мэлько был сын («рожденный от Улбанди») по имени Косомот: это, как будет видно впоследствии, был Готмог, Владыка Балрогов, убитый Эктэлионом в Гондолине.

IV ОКОВЫ МЭЛЬКО

[THE CHAINING OF MELKO]

Вслед за рассказом Румиля о приходе валар и создании Валинора идет длинный промежуточный эпизод, продолженный в рукописи новым повествованием не с красной строки, а в том же абзаце. Но поскольку на обложке тетради название Оковы Мэлько обозначено отдельно, я следую за оглавлением. Далее текст написан чернилами по стертому оригиналу в карандаше.

Той ночью Эриол снова слышал во сне музыку, которая так тронула его в первую ночь; и на утро он опять рано вышел в сад. Там его встретила Вайрэ и назвала Эриолом — «так впервые было создано и прозвучало это имя». Эриол поведал Вайрэ о «музыке снов», которую слышал, а она сказала, что то была не музыка снов, а голос флейты Тимпинэна, «которого гномы Румиль и Сердечко и остальные в моем доме зовут Тинфанг». Она добавила, что дети прозвали его Тинфанг Трель; и что он играет и танцует в летних сумерках, радуясь первым звездам: «и с каждой нотой зажигается и сияет новая звезда. Нолдоли говорят, что, когда играет Тинфанг Трель, звезды торопятся вспыхнуть, и что они любят его, а дети часто следят из окон, не появился ли он и не прошел ли незамеченным по тенистой лужайке». Вайрэ рассказала Эриолу, что Тинфанг «пугливей олененка — быстро скроется и ускользнет неслышней мыши: ступил по ветвям и пропал, и лишь флейта его смеется издалека».

— И волшебство живет в этой музыке, — сказал Эриол, — если вправду его флейту я слышал в эти две ночи.