Не следует думать, что эти записи во всех отношениях воспроизводят историю Эриола так, как отец задумал ее, сочиняя Домик Утраченной Игры, — как бы то ни было, там со всей определенностью говорится, что имя Эриол означает «Тот, кто грезит в одиночестве» и что «о прежних же его именах в истории этой не говорится ни слова» (с. 2). Но важно вот что (согласно моему представлению о самых ранних разработках, это, возможно, самое удачное объяснение крайне непонятных фактов): в момент написания ключевая мысль по- прежнему заключалась в следующем: Эриол приплыл на Тол Эрэссэа от земель восточнее Северного моря. Он жил в период, предшествующий англо-саксонскому завоеванию Британии (как мой отец и пытался представить дело, в силу собственных причин).

Позже имя Эриола сменилось на Эльфвине («друг эльфов»), мореход превратился в англичанина «англо-саксонского периода» английской истории, отправившегося за море на запад, к Тол Эрэссэа: он отплыл из Англии в Атлантический океан; и из этой более поздней разработки возникает крайне любопытная история Эльфвине из Англии, которая будет приведена в конце Утраченных Сказаний. Но в самой ранней версии он не был англичанином из Англии; Англии в смысле «земля англичан» еще не существовало; ибо кардинально-важный элемент этой версии (со всей определенностью сформулированный в сохранившихся записях) состоит в том, что эльфийский остров, на который прибыл Эриол, и есть Англия — иначе говоря, острову Тол Эрэссэа в финале истории предстояло стать Англией, землей англичан. Коромас или Кортирион, город в центре Тол Эрэссэа, куда приходит Эриол в Домике Утраченной Игры, в последующие дни должен был превратиться в Уорик (Warwick) (причем элементы Kor- и War- этимологически связаны);[15] Алалминорэ, Земля Вязов, стала бы Уорикширом, а Тавробэль, где Эриол некоторое время гостил во время своего пребывания на Тол Эрэссэа, впоследствии соотнесся бы с Грейт-Хейвуд, деревней в Стаффордшире.

Ничего из этого в записанных Сказаниях буквально не сформулировано, и обнаруживается лишь в отдельных набросках; но кажется очевидным, что в момент написания Домика Утраченной Игры представления эти еще существовали (и, как я попытаюсь продемонстрировать в дальнейшем, лежат в основе всех Сказаний). Чистовик, переписанный моей матерью, датируется февралем 1917 г. С 1913 г. и вплоть до замужества в марте 1916 г. мать жила в Уорике и отец приезжал к ней в гости из Оксфорда; после свадьбы она на какое-то время обосновалась в Грейт- Хейвуд (к востоку от Стаффорда), поскольку деревня находилась поблизости от военного лагеря, где проходил службу отец, а по возвращении из Франции отец провел в Грейт-Хейвуд зиму 1916—17 гг. Таким образом, Тавробэль острова Тол Эрэссэа мог быть отождествлен с Грейт-Хейвуд никак не раньше 1916 г., а текст Домика Утраченной Игры был переписан начисто (и, вполне возможно, сочинен) именно там.

В ноябре 1915 г. отец написал стихотворение Кортирион среди дерев, посвященное Уорику[16]. К первому переписанному начисто экземпляру стихотворения прилагается следующее прозаическое предисловие:

«И вот некогда, после великих войн с Мэлько и гибели Гондолина, фэери поселились на Одиноком Острове, и в самой середине того острова возвели великолепный город в окружении дерев. И город тот назвали они Кортирионом, в память об исконной своей обители Кор в Валиноре, и еще потому, что сей город также стоял на холме, и была в нем огромная башня — высокая, сложенная из серого камня, отстроенная по повелению их владыки Ингиля, сына Инвэ.

Прекрасен был Кортирион, и полюбили его фэери, и не иссякали в городе песни, и стихи, и сверкающие россыпи смеха, но вот однажды произошел Великий Исход, и вновь зажгли бы фэери Волшебное Солнце Валинора, кабы не предательство и малодушие людей. Но так случилось, что Волшебное Солнце мертво, и Одинокий Остров перемещен ныне в пределы Великих Земель, а фэери разбрелись по широким и неприветным дорогам мира; и теперь люди обосновались на померкшем этом острове, и не ведают и не задумываются о древнем его прошлом. Однако же остались еще на острове иные из эльдар и нолдоли[17] былых дней, и песни их слышны на побережье той земли, что некогда была прекраснейшей обителью бессмертного народа.

И кажется фэери, как мнится и мне, — тому, кто знает город сей и часто бродил по искаженным его дорогам, — будто осень и листопад — то самое время года, когда тут и там, возможно, открывается сердце человеческое, и прозревает взор, сколь мало осталось в мире былого смеха и красоты. Задумайся о Кортирионе и опечалься — и все же неужто вовсе не осталось надежды?»