Он сражался без изящества, без сдержанности и даже без рассудка. Кровь, человеческая и звериная, скользила по полу пещеры.

Но их было слишком много.

Они приспособились. Заметили слабые места в этой человеческой плоти. Сомкнули вокруг него круг и продолжали биться без пощады, пока он не оказался вынужден рухнуть на колени. Раскалённая добела боль последовала за щелчком кнута, но он снова нашёл опору. Он не мог позволить себе упасть.

Пятеро из них проскользнули мимо, пытаясь пробраться глубже в логово. Мидас зарычал, бросаясь к ним, но руки сомкнулись на пустом воздухе, когда они исчезли в тенях, пока остальные хлестали, резали и били Мидаса, снова сбивая его на колени.

И всё же Мидас не пал от их оружия. Не мог. Потому что за его спиной, глубоко в пещере, пряталось всё, что он любил.

Но он не знал, что их участь уже нашла их.

ГЛАВА 46

После долгих, кровавых нескольких минут Мидас перестал пытаться пересилить людей.

Вместо этого он позволил им ранить себя, позволил им поверить, будто они одолели его. Пока Мидас лежал на холодных, скользких от крови камнях пола, он наблюдал за мужчинами и находил их собственные слабости, чтобы обратить их против них.

Один слегка хромал. Мидас полоснул по сухожилию у основания его лодыжки. У другого после когтей Мидаса был порез на коже доспеха, и он зубами прорвался сквозь плоть. Третий держал меч, слишком тяжёлый для его умения, и Мидас использовал отточенную силу мышц своего хвоста, чтобы выбить его из руки.

Он ударил головой одного мужчину о сталактит и, воспользовавшись отдачей, перекатился под взмахом топора, который впился в плоть его товарища. Он зацепил лодыжку, вывел мужчину из равновесия и наступил ему на грудь.

Боль продолжала кричать внутри Мидаса, но боль можно было пережить.

Кнут обвился вокруг его предплечья, но, прежде чем мужчина успел потянуть, Мидас сам рванул его вперёд и ударил лбом так сильно, что треснули зубы. Он вырвал кнут и щёлкнул им раз, другой, чтобы создать пространство, заставить их замешкаться.

Это замешательство спасло его.

Он продолжил сражаться грязно и свирепо. Использовал слюну, кровь и темноту. Швырял камни в глаза. Толкал факелы к горючей ткани, чтобы дым душил воздух.

К тому времени, когда они поняли, что он делает, для них было уже поздно.

Они пришли убить чудовище.

И чудовище они нашли.

Мидас, спотыкаясь, шёл по туннелю, вцепляясь в камень, чтобы удержаться на ногах, зрение расплывалось от жара и отчаяния. Его тело, всё ещё человеческое и всё ещё неправильное, теперь раненое, волочилось следом за паникой, кричавшей в его душе.

— Элоуэн!

Ответа не было.

— Кален! Аурик!

Ответа не было.

А потом запах ударил ему в нос: медь. Запах мягкой плоти, остывающей слишком быстро. Когда Мидас добрался до последней камеры, где пряталась его семья, он остановился. Нет — мир остановился.

Элоуэн лежала, скомкавшись у стены, её тело закрывало обоих мальчиков. Одна её рука всё ещё была поднята, прикрывая им глаза, словно она умерла, пытаясь утешить их перед их участью.

Кален лежал под ней, свернувшись и не двигаясь, второго рога не было, кровь покрывала его лицо. Аурик был под ними обоими, прижатый к животу Элоуэн так, будто искал безопасности её утробы.

Была только неподвижность.

Их казнили. Не больше. Не меньше. Чистое, безжалостное стирание его семьи.

Солдаты ушли, потому что им не нужно было оставаться и злорадствовать. Они сделали то, ради чего пришли, и оставили Мидаса находить пепел собственного провала.

Мидас рухнул на колени. Пещера простонала под ним.

Он пополз к Элоуэн. Коснулся её волос. Щеки. Всё ещё тёплая, словно она просто спала. Но он чувствовал, как холод забирает её, расходясь от клинка, который они оставили в её груди.

— Пожалуйста, — сказал он.

Он поднял Калена, голова сына безвольно откинулась назад, глаза были приоткрыты лишь щёлочкой, словно он всё ещё искал его. Крошечное тело Аурика было сжато внутрь и обмякло, как и остальные.

Все трое. Мертвы.

Сначала Мидас не издал ни звука, потрясение и боль сделали его… бесчувственным.

Но потом он снова коснулся Элоуэн, точно ощутив, что её тело стало холоднее, и его собственное тело вспыхнуло гневом. Он сменил облик от отчаяния, от агонии увиденного. Это было жестокое превращение, выбросившее кровь из его суставов и оставившее кости сломанными после смены. Но ему было всё равно.

Он сложил обмякшие, ноющие крылья вокруг их тел, весь дрожа. Чувствовать их всех рядом было малым благословением, потому что они снова были вместе. Но затем Мидас взревел.

Рёв расколол камень. Он сотряс саму гору, вызвав лавину снега и камней, которая запечатала вход в пещеру от мира.

Мидас не ел. Не двигался. Он просто свернулся своим огромным телом вокруг семьи, вновь укрывая их от мира.