Старушка не стала ждать. Она метнулась не к арке, где стоял Кирилл, а вдоль стены особняка, вглубь двора, туда, где тьма между сараями была особенно густой. Ее темный плащ мелькнул и словно растворился в тени. Не убежал – слился. Исчез.

Чистильщики замерли на секунду. Их безликие капюшоны медленно повернулись обратно к пустому месту у стены, где только что была их цель. Пустота. Затем они синхронно развернулись и пошли к арке. Плавно, неспешно, но неумолимо. Холодный фронт пустоты двинулся на Кирилла.

Он не видел, куда делась старушка. Он видел только двух серых призраков, идущих на него. Их пустые капюшоны были теперь обращены прямо, казалось, в саму душу. Внутри той черноты, под тканью, ему почудилось... не глаза. Скорее, слабое серое мерцание, как на экране мертвого телевизора. Безумие. Ужас. Адреналин ударил в виски. Кирилл оттолкнулся от стены и бросился к своему велосипеду. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному металлу цепи. Он дернул, но замок не поддавался, замерз или заклинило. Отстегнись, черт возьми!

Чистильщики были уже у входа в арку. Они вошли под своды, и свет от уличного фонаря, падавший сзади, отбрасывал их длинные, искаженные тени вперед, к нему. Тени тянулись, как щупальца. Кирилл рванул цепь изо всех сил. Замок со скрежетом поддался. Он вскочил на велосипед, отчаянно толкнувшись ногой от земли. Педаль провернулась, натянутая велосипедная цепь звякнула. Он рванул вперед, проносясь буквально в метре от приближающихся серых фигур. Мимоходом он увидел край плаща одного из них – ткань была не просто серой, а кажущейся выстиранной, лишенной фактуры, как плохая фотокопия.

Холодный ветер ударил в лицо. Он вылетел из арки на улицу Машиностроителей, резко свернул, нажимая на педали так, что мышцы бедер горели. Он не оглядывался. Не смел. Ожидая каждую секунду почувствовать на спине ледяное прикосновение пустоты или увидеть рядом с собой скользящую серую тень. Но сзади была только ночь и тишина. Тишина, которая теперь казалась еще более зловещей, чем крик. Город вокруг него снова затаился, наблюдая. И в его шуме, вернувшемся, как только Кирилл отъехал от проклятого двора, теперь явственно слышались два чувства: тревога и предостережение.

Он был замечен.