Уйти. Единственная мысль, ясная и жгучая. Бросить велосипед, конверт, все – и бежать. Штраф, насмешки, увольнение – все казалось смехотворно малым перед этой леденящей пустотой чужого внимания. Он сделал шаг назад, к арке, к выходу.

В этот момент из-за угла самого дальнего сарая, почти сливаясь с черным провалом между двумя гаражами, выплыла фигура. Невысокая, сгорбленная, закутанная в темный, длинный плащ с капюшоном. Шаги были бесшумными, как у кошки на снегу. Кирилл вжался в стену сильнее, затаив дыхание. Где-то внутри возникли странные, новые ощущения, непонятные для Кирилла. А фигуратем временем продолжала двигаться осторожно, крадучись, но в ее движениях не было той механической пустоты, которая исходила от невидимых наблюдателей. Она была живой. И напуганной. Старушка? Что она делает здесь, в этом гиблом месте, ночью?

Старушка (Кирилл решил, что это женщина) остановилась посреди двора, недалеко от заколоченного особняка. Она резко обернулась, словно почувствовав что-то. Кирилл последовал за ее взглядом. Из той самой густой, маслянистой тени между гаражами вышли двое.

Они были высокими, неестественно худыми. Закутанными в длинные, серые, безликие плащи с капюшонами, натянутыми так низко, что лиц не было видно вовсе. Только глубокая чернота под капюшоном. Они шли не спеша, беззвучно, их движения были плавными, лишенными суеты, но абсолютно безжизненными. Как заводные куклы. От них не исходило ни звука – ни шороха ткани, ни хруста снега. Только холод. Физический холод, волной покатившийся по двору, заставивший Кирилла содрогнуться. И пустота. Та самая, изучающая пустота, которая висела в воздухе, теперь сконцентрировалась в этих двух фигурах.

Чистильщики. Слово само всплыло в сознании, ледяное и точное.

Старушка в плаще отпрянула назад, к стене особняка. Она не кричала, не звала на помощь. Она замерла, как зверек, почуявший смерть. Чистильщики приближались, расходясь, чтобы отрезать ей путь к отступлению. Их пустые капюшоны были неумолимо обращены к ней.

Кирилл забыл дышать. Что делать? Бежать? Кричать? Но крикнуть что? «Помогите!» в этом мертвом дворе? Кто услышит? А эти… существа… Они просто повернут свои капюшоны к нему. И тогда… Он не знал, что тогда, но инстинкт кричал об ужасе. Он был песчинкой, затерявшейся в чужой, враждебной вселенной. Его мир курьерских заказов и насмешек коллег рухнул, обнажив эту жуткую изнанку города.

Один из Чистильщиков поднял руку. Из широкого рукава серого плаща не показалась кисть. Вместо нее в воздухе сгустилось нечто вроде короткой, искривленной тени, похожей на коготь или лезвие. Оно было не черным, а каким-то выцветшим, серым и блёклым, как будто сама реальность вокруг него теряла насыщенность. Старушка прижалась к заколоченной двери особняка. Она что-то прошептала. Не слово, не заклинание – просто звук, тихий, шипящий, похожий на шум ветра в сухих листьях или на скрежет старого шестерняка.

И случилось нечто. Ближайший к ним фонарь, тускло светивший у входа в арку, резко погас. Не с треском, а словно его свет был проглочен. Одновременно тень под ногами Чистильщика, занесшего «клешню», дернулась, стала глубже, и он на мгновение запнулся, как будто тень стала липкой. Это было мимолетно. Фонарь вспыхнул снова, тень вернулась в норму, а Чистильщик выровнялся. Но Кирилл увидел. Он услышал этот шепот, и шепот отозвался где-то в глубине его собственного восприятия, как знакомый, но забытый мотив.

Старушка не сдавалась. Она снова шевельнула рукой под плащом, и на этот раз ее тень на стене особняка дернулась, оторвалась от поверхности и метнулась в сторону, как испуганная кошка. Чистильщик, к которому она направилась, резко развернулся, его безликий капюшон устремился за ускользающей тенью. Это был миг отвлечения.

Второй Чистильщик был уже в двух шагах от старушки. Его «клешня»-тень замерла в воздухе, нацеленная на нее. Холод усилился, дыхание Кирилла превратилось в парное облачко. Он видел, как плечи старушки сжались в ожидании удара. Она была стара, слаба, и ее маленькие хитрости не сработали против двоих.

И тогда Кирилл рванул. Не подумав. Не взвесив. Инстинктивно. Как будто тот самый шум города, его древний, тревожный стон, пронзил апатию и страх, вытолкнув его из укрытия. Он схватил первое, что попалось под руку у стены арки – пустую стеклянную бутылку из-под пива, валявшуюся в сугробе. И швырнул ее изо всех сил не в Чистильщиков (инстинкт подсказывал, что это бесполезно), а в старую, ржавую вывеску над аркой.

Бутылка, вращаясь, пролетела несколько метров и со звонким, невероятно громким в этой тишине ударилась в фанерный щит с названием артели. Осколки стекла посыпались на снег. Звук был оглушительным, резким, чужеродным в этом мире приглушенных шагов и шепота теней.

Оба Чистильщика резко, почти синхронно повернули свои капюшоны в сторону арки. Их внимание, эта леденящая пустота, сместилась с жертвы на неожиданный шум. Даже невидимые наблюдатели во дворе, казалось, на мгновение сфокусировались на источнике звука.