– Лида? – Сосновский повернулся и подошел к сидевшей на нарах женщине в порванных на коленках чулках и сползшем с плеч шерстяном платке. – Ты узнаешь меня, Лида?

Женщина не сразу подняла на него глаза. Она какое-то время смотрела перед собой вообще без всякого выражения, хотя тот первый взгляд, который она бросила на Михаила, когда он проходил мимо, подсказал, что женщина его узнала. Кто-то из женщин, сидевших неподалеку, стал оборачиваться, и Сосновский решил, что не стоит привлекать внимание к несчастной. Когда они вышли из помещения, он спросил Панову:

– Кто эта женщина? Что вы о ней можете рассказать?

– Это молчунья, – с недоброй усмешкой ответила сопровождающая. – Можно посмотреть ее дело. Она не отвечает на вопросы, ничего не рассказывает о себе. Следователь принял решение отправить женщину на психиатрическую экспертизу.

– Не трогайте ее пока. Я наведу кое-какие справки и завтра сам поговорю с «молчуньей».

– Вы ее знаете? Встречались раньше?

– Завтра, все завтра, – сухо ответил Сосновский.

Но ничего выяснить Михаилу не удалось. Они с Шелестовым попытались с ведома Платова связаться с людьми, кто был причастен к той операции 1939 года. Но никого в Москве в данный момент не было. Шелестов предложил на следующий день поехать в лагерь вместе. И в зависимости от того, как сложится беседа с женщиной, «похожей на Лидию Валевскую», принять решение, вплоть до того, чтобы забрать ее на конспиративную квартиру в Москву под охрану НКВД.

– И еще раз, Михаил, – прежде чем принять окончательное решение, спросил Шелестов, – ты уверен, что это она?

Сосновский задумался, глядя за окно на Москву. Повернувшись к Шелестову, он заговорил, старательно подбирая слова.

– Ты же сам знаешь, Максим, ты работал в разведотделе. У каждого человека есть набор индивидуальных черт, от которых трудно избавиться, особенно если тебе в этом не помогают специалисты, которым они хорошо видны со стороны. Ты можешь изменить манеру говорить, изменить привычный жест, которым ты сдвигаешь край рукава пиджака, чтобы взглянуть на часы, жест, которым ты поправляешь шляпу. Но ты не сможешь сам избавиться от некоторых мимических особенностей, которые обусловлены, прежде всего, строением твоего лица, особенностями мышц лица. Ты не видишь себя со стороны, когда не смотришь на себя в зеркало, ты не видишь особенностей своего лица, когда смотришь на что-то с интересом, с осуждением, с одобрением. В разведшколах такими вещами с курсантами занимаются специалисты, особенно с теми, кого отправляют на нелегальную работу за рубеж.

– Валевскую, как я тебя понял, тогда как раз отправляли на работу за рубеж, – напомнил Шелестов.

– Валевская никогда не училась ни в каких разведшколах. Она в ОГПУ с восемнадцати лет. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году она была сотрудником СОУ.

– Что это за СОУ?

– Секретно-оперативное управление. Тогда в него входили и отдел контрразведки, и иностранный отдел. Мне про Валевскую вечером Платов рассказал такие подробности. Учитывая, что у нее польские корни, я догадываюсь, что она всю войну проработала в польском подполье, возможно, была на связи с Лондоном. Теперь доказать сложно, если мы ее не вытащим.

– Вытащим, если она пройдет по нашей теме, – пообещал Шелестов. – Если нет, тогда через Платова поручим ее дело взять на контроль. Нужно ее дело, и нужен следователь, который его ведет.

Звонок раздался в семь часов утра. Из Управления сообщали, что в женском блоке лагеря ЧП – покончила с собой одна из женщин. Старший лейтенант Панова сообщила, что у нее прозвище Молчунья. Она сказала, что майор Сосновский поймет и он должен срочно приехать. Шелестов и Сосновский, наскоро умывшись, бросились к машине. Максим сам сел за руль, а Михаилу велел не отвлекаться и вспоминать. Михаил смотрел вперед, придерживаясь руками то за сиденье, то за приборную доску во время бешеной езды, и пытался минута за минутой восстановить в памяти ту последнюю встречу на границе с Польшей. О задании Валевской он ничего не знал. Понимал только, что она готова к нелегальному переходу. Он даже не знал, под какой фамилией она пойдет и какая у нее «легенда». Как Лидию Валевскую он ее знал еще по ОГПУ, но то, что она могла уже тогда иметь отношение к разведке или контрразведке, даже не предполагал. Среди фотографий немцев он никого из старых знакомых не опознал. По берлинским его связям никто не проходил, и в лицо он никого не узнал.

– Что случилось, где она? – с ходу, даже не представившись, потребовал Шелестов.

Панова отдала привычно честь незнакомому подполковнику, который приехал с Сосновским, и повела в самый конец коридора. Здесь на полу в умывальной комнате лежала мертвая Валевская. С ее шеи даже не сняли связанные вместе чулки, на которых она, видимо, и повесилась.

– Вот здесь она висела, – указала Панова на водопроводную трубу под потолком. – Ее обнаружила дежурная по блоку.

– Как обнаружила? – нетерпеливо спросил Сосновский, глядя на поваленный табурет под трубой.