Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться – от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.

Начальник лагеря явился через десять минут в грязных сапогах. Плечо его шинели было испачкано в извести, а во взгляде было озабоченное выражение. Майор хотел было отдать честь, как и положено, но ладони у него были тоже в извести и даже в саже. Прикладывать грязную руку к головному убору для отдания чести было, мягко говоря, по армейским законам просто неприлично. Майор вытянулся перед Шелестовым.

– Прошу извинить, товарищ подполковник, я не знал, что вы меня ищете, я думал, что вы прибыли по своему делу и им занимаетесь. Разрешите, я хоть умоюсь, а потом мы побеседуем.

С помощью миловидной помощницы, девушки с сержантскими погонами, он снял шинель и ушел в смежную комнату. Шелестов тоже снял шинель и уселся за приставной стол ожидать Терехова. Закурив, он принялся осматривать кабинет. Стены обшиты струганой рейкой, стол и стулья явно самодельные, кустарного производства. Но сделаны качественно и даже красиво. Видать, Терехов сюда прибыл из ГУЛАГа и сумел и здесь организовать быт, пользуясь трудом и умением «сидельцев». На стенах, судя по следам и оставшимся гвоздям, совсем недавно что-то висело. То ли украшения, то ли картины, а может, красивое оружие: какие-нибудь сабли, кинжалы, пистолеты.

Вошел Терехов, умытый, причесанный, подтянутый, только какой-то исхудавший, с ввалившимися щеками. Он подошел к двери и крикнул своей помощнице, чтобы принесла чаю, закрыл дверь и уселся за свой стол.

– Не чаи нам с вами распивать надо, товарищ майор, а делом заниматься, – недовольно отозвался Шелестов.

Майор странно посмотрел на гостя, окинул взглядом орденские планки, нашивки за ранения, потом глянул на свои наручные часы и с каким-то терпеливым сожалением ответил:

– Ну чаю мы все-таки с вами попьем, товарищ подполковник. Хоть так немного согреемся. Я вот сегодня еще не завтракал, да и обед не предвидится. Так я вас слушаю!

– Согреемся? – прищурился Шелестов. – А вы знаете, какая температура у вас в бараках? Вы знаете, в каких условиях содержатся у вас люди, которым, кстати, не предъявлено еще обвинение, они не осужденные, а только подозреваемые, проверяемые? Они советские люди, офицеры, которые в большинстве еще и прошли ад фашистских лагерей.

– Знаю, товарищ подполковник, – кивнул Терехов, со спокойствием выдержав гневный взгляд московского гостя. – Третьи сутки у нас ведутся постоянные замеры температуры. Дров, чтобы топить печки, чаще не хватает, в стенах бараков дыры, а температура в помещении зависит не от того, сколько топить, а от того, как прекратить потери тепла. Завтра должны прибыть травяные маты и горбыль с пилорамы. Начнем своими силами утеплять стены. Дополнительные одеяла в пути, брезент на потолки для уменьшения потери тепла заказан. Больные, к сожалению, есть, и даже умершие. Двое умерших в прошлом месяце. И шестеро в больнице с воспалением легких. Выживут или нет, я не знаю. За последние четыре дня новых заболевших нет.

– Что вы мне все про какие-то последние четыре дня говорите? – сдерживая раздражение, спросил Шелестов.

– Так я здесь начальником всего четыре дня, товарищ подполковник, – спокойно ответил майор. – Полковник Хайлов, который был до меня, снят и куда-то переведен. Не знаю.