— Мне уже тридцать… Да-да, я знаю, что выгляжу моложе, это всё хорошая генетика, — продолжала Анна, не обращая внимания на отсутствующий вид Саги. — Но я прожила уже две свои жизни. Я сама, слышишь, сама, а не дяди с толстыми кошельками, сделала себя. Я доказала миру, что можно быть красивой женщиной и при этом добиваться вершин успеха в бизнесе.

Саге тоже было почти тридцать, и те три года, что разделяли его и эту пьяную дамочку, особо ничего не значили, он тоже, по сути, добивался всего сам, только не орал об этом на каждом углу. Когда год назад его нашёл нотариус, то двадцатишестилетний на тот момент Сага был управляющим отделения банка во Владивостоке и очень, он бы даже сказал, очень-очень усердно работал, чтоб его заметили и продвинули дальше. В отделении его даже называли «железный дровосек», потому что он мог пахать сутками, не прерываясь на еду и отдых. Его уже заметило начальство и продвигало бы дальше, если бы как снег на голову не свалилась в наследство огромная империя, которой он сейчас пытался управлять не хуже отца. Кстати, управлять, наперекор расхожему мнению, было очень нелегко, и как прошёл этот год, он попросту не заметил, полностью погружённый в работу.

Жил Сага по-прежнему в квартире отца, в его собственной, что заставил купить Вениамин, всё ещё шёл ремонт. Хотя в последнее время казалось, что Веник просто подворовывает на ремонте, вместе с бригадиром, который был его протеже.

«Надо после праздников проверить», — поставил тут же себе задачу Сага.

Когда же у него выдавались свободные вечера, он перебирал в квартире бумаги, сувениры и огромную коллекцию антиквариата, в тайне мечтая найти записку, написанную отцом специально для него. Но ничего подобного не было, если не считать старую переписку отца с матерью Саги. Хотя сейчас ему хотелось бы, чтоб он ту переписку не находил и не знал, что, по сути, сам виноват, в том, что отец с ним не встретился.

По вещам Сага пытался понять, каким был батя. «Батя» — как же ему хотелось сказать это слово в детстве, когда его друзья жаловались на своих, или наоборот, гордо сообщали, что они с «батей» в воскресенье идут на рыбалку, Сага завидовал им белой завистью и наедине с собой проговаривал это слово, словно примеряя к своей жизни. Но, видимо, не судьба.

— Не знаешь, вот это убожество зачем? — спросила его Анна, протянув руку с действительно грубым на вид браслетом, что надели им охранники на входе, и, допив бокал до дна, сама ответила на свой вопрос: — А я тебе скажу: потому что всем нужна власть, понимаешь, всем. Даже устроителям этой сраной вечеринки. Люди сразу хотят показать, кто здесь хозяин. Зачем я вообще сюда приперлась, идиотка. Захотелось Нового года как в кино, настоящего праздника. Вот ты знаешь, смотришь кино всякое, ну особенно старое, и там люди счастливые, серпантин вверх, все друг другу чего-то желают, танцуют, и думаешь, вот бывает же такое — и я так хочу. А на деле-то не бывает, ерунда все это киношная. У меня еще ни одного Нового года нормального не было. Вот сто лет не отдыхала, нечего было и начинать.

«Всё, — подумал про себя Сага. — Пора и мне уходить. Веник, видимо, не придёт. Здесь я согласен с воительницей Анной, зачем я вообще согласился на эту авантюру? Да еще и этот спортивный костюм. Наверное, надо перестать верить брату, не просто так ему не верил батя. И наконец-то сниму этот ужасный давящий браслет», — подумал Сага.

Только он направился к дверям, оставив пьяную воительницу разговаривать самой с собой, как музыка прекратилась и зал мгновенно опустел. Сага настолько пришёл в шок от того, как люди, словно по команде, одновременно вышли в потайные двери, которые, видимо, скрывались за экранами, что даже остановился на полпути, оглядываясь.

В одно мгновение большой зал, наполненный красивыми людьми, опустел. Пропали и танцующие гости, и услужливые официанты.

Хотя нет, в нём всё же осталось несколько человек.

Всё это было так театрально и так неожиданно, что Сага передумал быстро уходить и просто встал у двери, ведущей в гардеробную, чтоб всё же понять, что происходит. Остальные оставшиеся, видимо, решили поступить так же, он насчитал восемь человек, включая себя. Звенящая тишина — вот что ещё подчёркивало этот поворот событий: ни музыки, ни стука обуви о паркет, ни звенящих бокалов, которые до этого разносили пропавшие вместе со всеми официанты.

— Что происходит? — первым решился спросить мужчина лет сорока, сидевший с бокалом виски в углу зала, и которого Сага честно до этого даже не замечал. Его голос разнёсся по залу и отозвался эхом.

— Я не знаю, — ответила ему пожилая дама лет шестидесяти, сидящая в инвалидном кресле из другого конца зала. Пустота наполнила его, и эхо стало просто музыкальным, позволяя людям, не напрягаясь, разговаривать с разных частей комнаты. — Не знаю, но могу сказать наверняка, что ничего хорошего. Вы чувствуете в воздухе привкус страха? — задала она странный вопрос, но остальные промолчали.

«Чувствую», — почему-то захотелось ответить Саге, но он тоже сдержался.