Правое — живое. Чёрные перья, длинные, блестящие, отливающие тёмно-синим в свете догорающих костров, шелестели, трепетали на ветру, и каждое перо было идеальным, совершенным.

Левое...

Левое было камнем.

Базальт. Чёрный, твёрдый, блестящий и мёртвый. Острые, рваные края вместо мягких перьев. Неровная поверхность, испещрённая трещинами, глубокими расселинами.

Прекрасно. Ужасно. Неправильно на глубинном уровне.

Живое и мёртвое в одном существе. Противоестественное. Невозможное.

Проклятие.

И что-то во мне узнало его. Откликнулось (слабо, едва ощутимо, не магия, нет, что-то глубже, древнее, инстинктивное) память крови. Зов рода.

Смерть узнаёт смерть. Тьма узнаёт тьму. Проклятие узнаёт проклятие.

Его внимание переключилось на меня. Мгновенно, абсолютно, как будто больше ничего не существовало.

Наши взгляды встретились.

Удар. Физический, ощутимый, словно он коснулся меня, хотя между нами было десяток шагов.

Глаза серебристые. Настоящее, расплавленное, жидкое серебро, светящееся изнутри холодным, потусторонним светом, словно в них отражались звёзды давно погасшие, или луна из другого мира. Они ловили свет умирающего факела и отбрасывали его обратно. Ярче, острее, нечеловечески.

Красивые. Завораживающие. Смертельно опасные.

Глаза хищника. Глаза существа, которое знало тысячу способов убить и не испытывало угрызений совести ни за один.

Они смотрели не на меня. В меня. Сквозь кожу, плоть, кости, прямо в душу, обнажённую и беззащитную. Видели всё: страх, ярость, отчаяние, тьму, которую я прятала глубоко.

И в этом серебре, холодном и безжалостном, промелькнуло что-то.

Узнавание.

Секунда растянулась в вечность, и я не могла пошевелиться, не могла дышать, словно время остановилось, застыло, ожидая.

Потом его губы дёрнулись. Не улыбка. Оскал. Хищный, обнажающий белые зубы.

— Не двигайся.

Произнёс он, и голос...

Голос ударил, как физическая сила, как волна, накрывающая с головой. Глубокий, с хрипотцой, гулкий акцент, несущий власть, которой невозможно сопротивляться. Он прошёл по коже волной мурашек, просочился в кости, осел в груди, заставив сердце пропустить удар.

Не вопрос. Не просьба.

Приказ. Абсолютный, не терпящий возражений, не оставляющий выбора.

Мой позвоночник выпрямился инстинктивно. Рефлекс, протест, отрицание. Я не подчиняюсь. Никому! Никогда!

Я открыла рот, чтобы сказать это, но он уже двинулся.

Быстро.

Запредельно быстро. Размыто, нечеловечески, невозможно быстро для такого большого существа.

Одно мгновение — он стоял на другом конце разрушенного эшафота. А в следующее — он прямо передо мной, в дюйме, заполняя всё пространство, весь мир, весь обзор.

Рука поднялась, и я увидела клинок.

Чёрный, длинный, узкий, изогнутый чуть-чуть, как коготь хищной птицы, готовой разорвать добычу. Он убьёт меня прямо сейчас. Быстро, одним точным, выверенным ударом, и всё закончится.

Пусть. Пусть убьёт.

Быстрая смерть — милосердие после костра, после агонии огня, пожирающего плоть.

Я сжала зубы, не отводя взгляд, отказываясь показать страх.

Смотри, как умираешь, Верена. В последний раз. С поднятой головой. Достойно.

Но он не ударил.

Клинок мелькнул (быстро, размыто, серебристая вспышка в темноте) и верёвки на запястьях лопнули.

Руки рухнули вниз. Бесполезные, мёртвые, не слушающиеся. Тысячи раскалённых игл вонзились одновременно. Кровь вернулась в затёкшие мышцы, принося острую, жгучую боль.

Ноги подкосились, и я начала падать...

Но он поймал меня.

Одной рукой. Легко. Как пёрышко на ветру.

Ладонь легла на талию, пальцы почти сомкнулись вокруг, и я поняла, как я мала по сравнению с ним, как хрупка. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала жар его кожи. Неестественный, обжигающий, почти болезненный.

Непомерно горячо для живого существа.

Но он не живой, не так ли? Он фейри. Падший. Один из Тёмных.

Я задохнулась, подняла взгляд.

Он смотрел на меня сверху вниз.

Невыносимо близко. Невыносимо реально. Я видела каждую деталь: шрам на виске, руны на шее, пульсирующие в такт его дыханию или сердцебиению. Губы без следа сострадания, без жалости, без чего-либо человеческого.

И глаза. Серебро, потемневшее до оловянного холода.

— Держись.

Бросил он.

Крылья распахнулись. Резко, мощно, с силой, от которой воздух вокруг завибрировал, и земля исчезла из-под ног.

Мы взмыли в небо так резко, что крик вырвался сам, помимо воли. Дикий, высокий, неконтролируемый. Желудок остался где-то внизу, уши заложило болезненно, до звона в голове, а воздух превратился в ледяные ножи, которые резали лёгкие с каждым отчаянным вдохом.

Холод ударил мгновенно. Пронзил тонкое платье, словно его вовсе не существовало, впился в кожу острыми когтями и добрался до костей, до самого мозга, заставляя тело содрогнуться.