– В жопе тоже! – отказался воевода. – Чего тебе в Жиганах?

– Дьяк говорит, там ни одна пушка не стреляет.

– Так и есть. Пишут, совсем, мол, стволы поразорвало, как починишь?

– Глядеть надо, меня за этим сюда и сослали!

– Рухлядишки прикупить думаешь? – Воевода рассматривал фигурки из дерева и кости мамута, расставленные на полочках. – Или ясырочку круглозаду?

– Бог с тобой, Петр Петрович, я мягкого не люблю! Я по железкам больше.

– Всё игрушки свои режешь? – Урасов взял фигурку, выточенную из желтовато-прозрачной кости, и повернул ее к свету. – О, баба голая?! Срамота! Настоятель на тебя жалуется, смущаешь народ православный.

– Да ить Господь нас такими сделал, старался… Гля-кось, какая красота! – Михайла взял с полки изящную женскую головку с раскосыми глазами. – В Москве иностранцы целый рубель за такую подают. Еще и вином поят!

– Дак то лутеранцы, блядьи дети, ум-то у них пустой… – Воевода, однако, пристально разглядывал красивое лицо якутки. – Ладно, пойдем, Данила, ты мне нужен!

Они направились в приказную избу.

– Все у тебя готово?

– Еще день-два… Что за толмача даешь? Или других нет?

– Чем он тебе не люб?

– Молоко на губах не обсохло, а уже казак?! Дай лучше Ваську Никифорова.

– Этого толмача из Тобольска прислали. Воевода пишет, чтоб берегли, он, мол, чертежник, каких мало. Отец у него первый изограф в Тобольске, Иван Рождественец, все росписи в тобольских церквах – его работа.

Данила глядел на Урасова с внутренней усмешкой. Не стал спорить, этого сопливого изографа тоже можно в низовьях высадить.

– Казаки о жалованье спрашивают, у некоторых за два года не плачено.

– Ничего, не помрут, на иноземцах немало взяли. – Урасов был жаден не только до своих, но и до казенных денег. Может быть, потому, что часто их путал.

– Хлеба да зелья купить в дорогу, одежды на зиму. Выдал бы, не обеднеешь, – настаивал пятидесятник.

Воевода вдруг остановился и ехидно прищурился на Данилу:

– У меня в этом году по дальним рекам многие разбрелись, кто на год, кто на два, а иные и того больше. Вон Елисей Буза – четыре года шлялся!

– Так какую прибыль привез государю!

– И себя не забыл – больше тысячи личных соболей на таможню предъявил! А отписывает такое, что никак раньше и не вернуться было!

Урасов замолчал, думая о чем-то, что сильно его беспокоило, бороду теребил. Заговорил неторопливо:

– Я Михайлу Стадухина с Сёмкой Дежневым отправлял на Оймяконе зимовье ясачное поставить да Дежневу там приказным сесть. Ушли они по осени на конях вверх по Алдану. – Урасов ткнул перстом на восток. – На Оймяконе ясак с тунгусов и якутов сполна собрали да за каким-то бесом дальше пошли, а там хребты высокие, для коней тяжелые, казаки никогда в тех краях не бывали… До верховьев неведомой Ламы-реки добрались! Рассказывают, та Лама-река тоже в море падает, им, мол, три дня ходу до соленой воды оставалось. Да по пути раздрались с ламскими оленными тунгусами, бились с ними огненным боем, ясак, говорят, не взяли, но князца у них главного в колодку замкнули и стали с ним уходить, так тунгусы их много дней преследовали, всех коней у них перебили, людей многих изранили… – Воевода замолчал, соображая. – Тогда Мишка с Семеном, меня не спросясь, ушли на другую неведомую большую реку Мому – якуты им рассказали про нее. Там зимовали, коч построили, а весной вниз поплыли. Оказалось, Мома-река в Индигирку-реку падает! По ней до Студеного моря и доплыли. Это же эвон где! – Урасов ткнул пальцем на север и сурово глянул на Данилу. – Что ты об этом скажешь? Ты ведь тоже вверх по Алдану поднимался?

У Данилы были на этот счет соображения, но, помня обиды воеводы, делиться с ним не хотел. Да и товарищам мог навредить, и вообще не понимал, куда Урасов клонит.

– Мы в тех краях за иноземцами вслед бегали. А на Студеное море ты меня не пускаешь.

– Я тебе про что толкую! Был бы добрый чертеж, ясно было бы – в одном месте они целый год вертелись, на себя корыстуясь, али и вправду землям тем ни конца ни края нет. Встречь солнцу пойдешь – море соленое, и на полночь – опять море! Как так?!

Воевода стал подниматься на высокое крыльцо съезжей избы.

– В наказной памяти все тебе расписали. Привезешь чертеж тем морским берегам и рекам да про Анисима вести – отпущу куда скажешь!

– Так мне реки чертить или Анисима искать?

– Всех так шлю, чего ерепенишься?! Толмач у тебя досужий в этих делах, я с ним говорил.

В избе громко спорили приказной дьяк Ефим Осипов и десятник Семен Вятка. Встали навстречу воеводе. Урасов снял легкую, подбитую соболем шапку, строго оглядел спорящих:

– Чего орем?

– Зря ты, Петр Петрович, этого Семёнку из тюрьмы выпустил… – Дьяк с досадой сел на лавку. – Не нравится ему наказ государев.