Данила с нескрываемым сомненьем рассматривал парня. В толмачах обычно ходили видавшие виды казаки, пожившие в этих местах, такие могли хорошо выспросить, а главное, точно понять иноземцев. Этот же совсем негодным выглядел для кочевой служилой жизни. Хлипкий, да еще в очках, их не носили.

– Сколько же лет тебе?

– Шестнадцать.

– Тунгусский знаешь?

– И якутский. Я второй год в службе. – Толмач спокойно согнал комаров с лица, в нем не было никакой гордости за два языка сразу, что было редкостью.

– Где же служил?

– В Тобольске. Чертежи переводил для Сибирского приказа…

Парень не пытался ни понравиться, ни выглядеть старше. Высокий, немногим ниже Данилы, но совсем еще не заматеревший. Глаза большие и ясные, не замутненные жизнью, нежные девичьи щеки не знали бритвы, только темные жиденькие усишки обозначились над губой.

– Подьячий, что ли?

– Чертежник и изограф, в казаки записан, – поправил Данилу парень с едва заметной усмешкой.

Данила ее увидел.

– Лесных-то иноземцев в лицо видел? Может, и в драках бывал?

– Случалось. – Толмач не изменил спокойного тона, словно о чем-то обыденном говорил. – С Курбатом Ивановым в прошлом году в верховьях Лены толмачил.

Имя Курбата Иванова было хорошо известно на Лене, не один острог поставил казачий пятидесятник в братских землях.

– Чего без пищали?

– Пистоль есть короткая. – Толмач кивнул на суму.

Пятидесятник еще постоял, недовольно разглядывая не шибко складного казака. Одно в нем было хорошо, видел Данила, – не соврет. Нет ничего хуже, чем толмач себе на уме, немалая беда от их воровских переводов бывала.

– Ну иди, Василий покажет место в казенке.

Данила пошел в кузню, что дымила на отшибе у небольшого озерка. В полутемном помещении гудел горн, двое мальчишек качали мехи, сам же кузнец Михайла Переяславец курил резную трубочку с коротким мундштуком и что-то сосредоточенно разглядывал на наковальне. Он был единственный во всем Якутском, кто, почти не таясь, курил у себя в кузне. Михайла довольно качнул головой на свои мысли по поводу раскаленной сложно выгнутой железки, ухватил ее клещами и бережно погрузил в бочонок с водой. Железка бешено, с тонким воем и всхлипами, закипела и затихла.

– Здорово, Данила-разбойник! – обернулся кузнец на вошедшего пятидесятника.

– Почему разбойник? – Данила подал руку.

– А вы все разбойники! – благодушно улыбался чем-то довольный Михайла. – Опять побежите людей обирать?

В кузне у Михайлы было чисто, нигде ничего не валялось, земляной пол выметен лучше, чем в иной избе. Сам кузнец работал в ладных сапогах и кожаном фартуке, обтягивающем его невысокую коренастую фигуру. Михайла вынул остывшее изделие и со звоном бросил на верстак. Данила рассматривал инструмент, развешанный на стене:

– Для чего же такие?

– Хе, это, брат, тисочки для ружейной работы. Вишь, как ловко… – Михайла прикурил погасшую трубочку.

– Сам сработал?

– А то кто же! Ну, забирай свой якорь, трехпудовый сделал, на пять пудов дьяк железа не дал.

– А это зачем? – удивился Данила.

Якорь был необычной формы.

– Как зачем?! Гнездо вам устроил, надо будет, всегда камень сюда навяжете… он и сделается пяти пудов! Хорош, что ли? А то переделаю.

– Пойдет. – Данила приподнял якорь, пробуя на вес.

– Не вешай, говорю, три пуда! Вы когда же назад думаете?

– Да кто знает? – Данила прислонил якорь к стене.

– Сходить с вами на низá, второй год здесь, а никуда еще не был. Казаки брешут, Лена больно уж хороша река, нигде, мол, таких берегов нет.

– Так и есть, не брешут.

– Ну-ну. – Кузнец думал о чем-то. – Дьяк говорит, пушки в Жиганах порвало, да оружье ребятам починить…

– Сколь же должны за работу?

– Да тьфу, выпить пришли с кем жбанчик, и лады. А то и не надо ничего, возьми меня с собой!

Данила смотрел, не понимая, серьезно ли говорит или дури́т. Михайла всегда так, с добродушным смешком разговаривал.

– Айда, чего же…

– Вы вино-то с собой везете? – Кузнец закрыл остывающий горн заслонкой.

В широком проеме двери возникла уверенная фигура Урасова. Воевода постоял, строго вглядываясь в полумрак кузни, шагнул внутрь. Михайла дотянул из трубки и, намочив палец в бочке, осторожно ее загасил.

– Опять куришь, пес! Кнута ждешь?!

– Отпусти в Жиганы, Петр Петрович, – миролюбиво перебил кузнец.

– Кого?

– Меня.

– А тут кто будет? – Урасов, щурясь, все присматривался к темноте.

– Так и Прохор управится.

– Прохору в железах еще месяц сидеть! – Урасов строго зыркнул на кузнеца.

– А ты его прости… Отвали батогов, и пусть работает, чего ему там?

– Надо было и тебя вместе с ним посадить! Вместе гуляли!

– От в тюрьме-то я тебе очень нужен сделаюсь!

– Ты! Михайла! С царским стольником скалишься!

– Да какие уж шутки, человек крест нательный пропил, это мы понимаем…

– Все! Хайло закрой!

Воевода быстро заводился. Михайла бросил овчинку на лавку:

– Присаживайся, Петр Петрович, в ногах правды нет.