Он простонал в настоящей боли, его лицо исказилось, и я уж думал, что вызвал инсульт, но он взял себя в руки, сказал:

— Какое страшное бремя.

Мы недолго посидели в молчании. Довольно неловком, но нагруженном смыслом, и наконец он произнес:

— Есть ответ.

Я твердо возразил:

— Нет, Джеральд, ответа нет.

Он словно этого ожидал, сказал:

— Простить себя, вот в чем спасение.

Разочаровал. Какое унылое бородатое клише. Я ожидал чего-то получше, но, что ни говори, он всего лишь священник.

— Я тебя разочаровал, да? — спросил он.

— Есть немного.

— Мне действительно жаль, больше мне сказать нечего. Тебе наверняка известны слова «Придите ко Мне, и Я успокою вас»[32]. Увы, это ложь.

Я встал, сказал:

— Мне пора. Может, еще увидимся.

Его глаза закрывались, и я понял, что он вот-вот уснет. Он пробормотал:

— Правая рука дьявола.

Я чуть не фыркнул:

— Откровение Иоанна?

— Нет, Стив Эрл.

 

20

Священник — волк в овечьей шкуре.

Старая поговорка

 

Поэты и демоны, отцы и дети. История моей жизни, и не знаю, верил ли я в тех или других. Я шел по Доминик-стрит, когда пошла убогая слабосильная морось и не могла определиться, то ли еле капать, то ли влить. Было время, когда я читал Луиса Макниса и знал «Осенний дневник» наизусть… строчки возвращались, как… пули с забытой войны. Что-то там о загнанных лицах и прилагательное surly — «смуро».

Долгое время я путал рифму surly с «херлинг»… в свете моей недавней деятельности — совсем другое оружие. Хромая по улице, я бормотал строчки под нос… другие взрывались в уме… гнилые кишки… Знаю, там были эти слова.

Потом со стороны канала появился Коди. Прямо у воды была большая табличка с надписью

Самаритяне, мы здесь для вас

то есть если они не помогут, то следующая остановка — река?

Он нервничал, спросил:

— Можем поговорить?

Я посмотрел на него, позволил себе расслабиться, потом протянул руку:

— Я был не прав и хочу… извиниться.

Он просиял и начал возражать, что мне не за что извиняться, разве мы не друзья и напарники? Я уже начал жалеть. Он сказал:

— Джек, она вернулась.

Сделал глубокий вдох, потом затараторил:

— Мужик, которого ты просил найти, Джефф? Алкоголик… в смысле… эм-м… твой друг. Его жена — Кэти? — вернулась из Лондона, в основном ночует в Розин. Постоянно напивается, говорит, что приехала пристрелить тебя, и еще говорит, теперь, когда у тебя есть сын, она даже может поквитаться. Что это значит? У тебя есть сын?

Я уклонился от вопроса о сыне и, чтобы отвлечь, рассмеялся, сказал:

— Скажи ей, пусть встает в очередь. Я с ней уже сталкивался, и… не сказать, что мы помирились.

Зазвонил его телефон, он тут же оробел. Я сказал:

— Давай, я потом позвоню.

Я услышал: «Мэри a gra (любовь)» — и позавидовал.

От радости, что он вернулся в мою жизнь, я чуть не сказал: «Счастливо, сынок».

Когда поворачиваешь на мост О’Брайена, на углу есть турагент. Я заглянул в витрину: особые предложения на Канары, Барбадос, куда угодно. Пришлось побороть желание ворваться, взять первый попавшийся рейс в теплые страны и свалить на хрен. Поклялся двинуть в Америку, как только вся эта ситуация закончится. Деньги были, теперь осталось только найти силы.

Уставший, с обволакивающим свирепым утомлением, направился к себе в квартиру — завалиться на боковую, попытаться на миг забыть священников, убийц, монашек и мороженое. Хохотнул вслух, снова себя до ужаса напугав, когда осознал, что у меня складывается неплохая кантри-песня — на мелодию «Цыгане, бродяги и воры»…

Дома принял душ, сделал сэндвич с жареным беконом, помидором и майонезом, намазал жирно и густо, как в деревне, и получил столько же удовольствия, сколько страна получала от многочисленных судов.

Перед тем, как упасть в постель, позвонил Малачи. Гудки шли целую вечность, и вот наконец-то:

— Что?

Ворчливо, неприветливо, враждебно. Я спросил:

— Разве так разговаривают с прихожанами?

— Кто это?

— Джек Тейлор.

Не рад меня слышать. Каков сюрприз.

— Что надо?

С ним-то я справляться умел.

— Когда запахло жареным и понадобилось раскрыть дело, ты пел по-другому.

Он поворчал, потом обвинил:

— Ты не пришел на службу.

— Чего?

— Я говорил, что проведу службу по бедняге, напавшему на отца Джойса.

Я ушам своим не верил:

— Напавшему? Да он ему башку на хрен отчекрыжил.

Услышал вдох, потом:

— Не ругайся по телефону.

Как об стенку горох. Его можно весь день забрасывать оскорблениями — он и бровью не поведет. Священников этому учат, теологией называется. Я решил перейти к делу, сказал:

— Мне нужно одолжение.

Его интонация тут же отяжелела от злорадства, сарказма.