Ожидание — один из величайших источников страданий.

Буддистская поговорка

Нашел новый паб. По необходимости искал что-нибудь неприметное. Часто слышал об «У Койла», в заднице Доминик-стрит. Чуть ли не городская легенда, со своей безнадежной репутацией. Слухи говорили, он никогда не закрывается — просто в полночь прикрывает двери, поддерживает тела на плаву. С утра двери распахиваются — и входит рассветная партия живой мертвечины. Единственное требование — деньги. Драки, ссоры, безумие не запрещались. Не одобрялись только приличия и гражданская сознательность — то есть столпы общества или вообще какая-либо принадлежность к обществу.

Последний порт захода перед улицей или могилой.

Когда туда занесло меня, никто не возражал. Пустой стул за стойкой — если не с моим именем, то как минимум под мое состояние.

Добро пожаловать в ад.

В свой первый сеанс я узнал немало лиц — лиц исчезнувших людей. Знакомых по школе, тех, с кем рос и кого давно считал мертвыми. В каком-то смысле не ошибался. Пока я заказывал большой виски, кое-кто помахал, хоть и слабо. Я услышал «Джек… Тейлор», и, может, вообразил «Что так долго-то?» Бармен/владелец Торгаш раньше был боксером и теперь выглядел так. будто не выиграл ни один бой. Кличка была связана с тем, что за деньги он бы продал что угодно, кого угодно, когда угодно. Он сюда явился не заводить друзей и не добиваться популярности, заботили его исключительно деньги.

Здоровый, лысый, с мертвыми желтыми глазами, он взглянул на меня, сказал:

— У нас только один виски — домашний. Идет?

«Домашний» может значить что угодно, от небрендового до самопала. Я кивнул, выложил деньги на стойку, и он налил, поставил передо мной. Мой рука тряслась, но как без этого. Я знал, что если глотну, то улечу со стула: 50 градусов крепости и на вкус как скипидар. Он спросил.

— Вкус устраивает?

На миг меня лишила речи сама близость спиртного, и он добавил:

— Будто тебе не насрать на вкус.

Клянусь, отходя, он усмехнулся. Там было написано, что в купаж добавлен потин — и я охотно верил. Над головой висело густое облако дыма, стены пожелтели от никотина. Здесь новый запрет на курение в пабах и т. д. мало что изменит. Я рискнул оглядеться, увидел бывшего копа, но сам он уже не видел ничего, сидел с нокаутированным выражением человека, который не встанет после десяти. Я ушел от стойки. За покоцанным столиком было свободно, я сел. Казалось, атмосфера попахивает дурдомом — то же ощущение глухого отчаяния. Парень напротив меня спросил:

— Как дела?

С намеком на вызов. Я взглянул на него, не торопясь, все делая медленно. Ему могло быть хоть двадцать, хоть шестьдесят, глаза — в расфокусе.

— Неплохо, — ответил я.

Похоже, он принял это за приглашение, подтащил стул и присоединился:

— У меня проблема с азартными играми.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался, мрачно кивнул. Он показал на человека в углу, спросил:

— Видишь того?

Вспомнилась песня REM.

Я обозначил, что вижу, и он, все еще не сводя взгляда с человека в углу, сказал:

— Раньше был священником.

Я чуть не спросил: «И что случилось?»

Но вопрос был лишний как никогда. Парень рассмеялся — пронзительное хихиканье, не совсем истерика, но докинь еще подвывание — и будет самое оно, сказал:

— Да уж, был… так сюда и попадают.

Тут не поспоришь. Он уставился на меня, в голос вкралась жесткость:

— Ну а твоя история? Кем был ты?

Весь напрягся. Скакнул от дружелюбия к агрессии в долю секунды. Я спросил, подпустив твердости в свой голос:

— А разница?

Он громко хохотнул, потом резко встал, словно услышал боевой клич, и целеустремленно промаршировал прочь.

Когда я через некоторое время собрался на выход, Торгаш заметил:

— Так и не прикоснулся к стакану.

Чуть ли не с дружелюбием. Я спросил:

— Ночью открыты?

Он пристально всмотрелся в меня, и я уж задумался, не переступил ли какую-нибудь негласную черту. Он ответил:

— Так тебе скажу: будешь ночью проходить мимо — постучи, посмотрим. Такой ответ пойдет?

Я кивнул и ушел.