Определённо, он имел что-то против меня. Каждый раз, когда я, казалось, вставал на ноги, он вытирал ими, блядь, пол. Верил ли я в Него? Ещё как, и это было очень личное. Я бормотал по утрам: Делай своё худшее, и посмотрим, как я выдержу. Пустая насмешка перед лицом хаоса, бравада вместо веры. Я покачал головой, чтобы прогнать Бога и Его злобу, встал, решил, что пора.

Уходя, сказал бармену — мои нетронутые напитки стояли, как покинутые друзья:

— Надеюсь, концерт пройдёт хорошо.

Он замер на полуслове, протирая стакан, уставился на меня и сказал:

— Я молюсь о дожде.

В Ирландии для этого не нужно слишком усердно молиться.

4

«Распятый без креста».

Описание святого Пио верующими.

Когда я впервые навещал Коди в больнице, однажды днём меня перехватил мужчина. У него был тот благочестивый вид, который так любят священники и благодетели.

Он сказал:

— А мы уже чувствуем себя лучше?

Я был не очень хорошим посетителем больницы, не из тех бодрых стоиков, которые обогащают ваш день при встрече. Я был злым, израненным и умирающим от желания выпить. Я уставился на него:

— Не знаю насчёт вас, приятель, и, по правде, мне плевать, но я чувствую себя как дерьмо.

Он кивнул — он мог справиться с агрессией, даже, казалось, ожидал её. Он не собирался разочаровываться. Он наклонился ближе, сказал:

— Гнев — это хорошо. Выплескивайте негатив. Не держите в себе.

Мы были в коридоре возле палаты Коди, и, как всегда, я собирался с духом, чтобы войти, так что отвлечение было нелишним. Я пошёл прочь, радуясь отсрочке, и он последовал за мной, как я и знал.

Мы дошли до так называемой длинной палаты — открытая планировка, если хотите. Ряды коек, никакого уединения. Я занимал не одну из них.

— Где ты научился этой херне? То есть, когда сидишь дома перед теликом, ты серьёзно так разговариваешь? Боже, ну серьёзно?

Больше улыбок. Очевидно, я был мечтой, которую он лелеял.

— И кто ты, чёрт возьми, такой, кроме как выдающаяся заноза в заднице?

Он сделал штуку глазами, которая должна была означать сострадание и — как там модно? — эмпатию. Из-за этого он выглядел жуликоватым. Вы бы купили у него подержанную машину?

Нет.

Он уже разошёлся:

— Воспринимайте меня как неосуждающего друга.

Как бы не так.

— Хочешь быть моим другом — сделай мне одолжение. Это будет как знак нашей близости?

Лёгкое облачко на его радостном лице.

— Эм, ладно, какое?

— Сгоняй через дорогу в «Риверсайд Инн», возьми мне бутылку Джеймсона.

Он вздохнул, откинулся назад, словно это было именно то, что он ожидал услышать, выпустил долгий выдох:

— Ах, вот в чём суть дела.

Суть.

У этих парней есть курс обучения, скажем, на третий день, когда им выдают брошюру со всеми словами, которые они могут использовать и больше никто, чтобы швырять их в разговор и убивать его на месте?

Я остановился в конце длинной палаты. Последняя койка была пуста, а это означало только одно: пациент умер. Они держат эту койку для тех, кому не суждено выжить, чтобы вывезти их в рекордное время, не беспокоя других пациентов. Я уставился на пустую койку — букет ужаса в животе.

Когда я не ответил, он добавил:

— Алкоголь, кажется, был важной частью ваших… — Он выбрал следующее слово, как старая дева, присматривающаяся к коробке своих любимых шоколадных конфет: не пошёл с падением, хотя рассматривал его, выбрал менее опасное — — проблем.

— Хочешь послушать о моей жизни, когда я был трезв, когда не пил, хочешь узнать об успехе, которым она была?

Он переступил с ноги на ногу, подозревая, что это будет неприятно.

— Если хотите поделиться.

Я подошёл к нему вплотную. Он бы отступил, но оказался прижат к смертной койке.

— Да, я был трезв, не пил месяцами, и угадай что? Я стал пречиной смерти маленькой девочки. Трёх лет, самого красивого ребёнка, которого ты когда-либо видел, от неё всегда так чудесно пахло, и я, не пьющий, смотрю за ней, а она выпадает из окна на верхнем этаже. И её родители, мои лучшие друзья, как ты думаешь, что они чувствовали насчёт того, что я был трезв тогда?

У него не нашлось банальности, но он попытался:

— Жизнь — не тарелка с вишней, и иногда случаются ужасные вещи. Мы должны двигаться дальше, не позволять событиям ожесточать нас.

Я остановился, уставился на него, чуть не закричал:

— Не тарелка с грёбаными вишнями? Ты невероятен. Если я когда-нибудь столкнусь с родителями этого ребёнка, я упомяну грёбаные вишни, уверен, это действительно облегчит их горе.

Я кипел, нужно было двигаться, поэтому я перестал наседать на него физически, отпустил его и начал выходить к посту медсестёр. Он шёл за мной.

— Слушай — ты слушаешь? — я иду пописать. Зайдёшь за мной — я пну тебя по яйцам. Это достаточно прямо для твоего гнева?