Тут он резко сменил тему:

— Ты вообще навещаешь могилу матери?

В ирландском лексиконе множество преступлений, странных поступков, которые в Британии даже внимания не привлекли бы, но здесь были почти непростительными.

Возглавляли этот список:

Молчание или скрытность. Нужно уметь чесать языком, желательно без умолку, причем связность речи вовсе не обязательна.

Зажать раунд выпивки. Тебе кажется, никто не обратит внимания, но замечают еще как. Зазнайство — то, что у нас называют notions, претензии на статус выше твоего шестка.

Запущенная могила родственника.

Есть и другие — например, изысканный акцент, нелюбовь к хёрлингу, просмотр BBC, — но это второй дивизион. Оттуда есть путь назад, а из первого дивизиона — ты конченый.

Я попытался:

— Верь или нет, но когда навещаешь подстреленного парня, продырявленного пулями, сложновато, знаешь ли, выскочить на кладбище.

Он отмёл это:

— Позор и срам.

Текущим национальным позором было то, что крупные больницы признались в продаже частей тел умерших детей без разрешения родителей. Даже налоговые махинации политиков страны меркли по сравнению с этим. Правительство пообещало, что головы полетят — в переводе на наш: найдут козлов отпущения. С меня хватило Мэлахи, я уже собрался уходить.

Он спросил:

— Что думаешь о распятии?

Я растерялся. Это метафизический вопрос? Ответил дежурным:

— Я принимаю это как догмат веры.

Жалко, правда?

Мы шли — шли и переругивались — и дошли до магазина в начале канала. Переместились под навес, потому что начал накрапывать дождь.

Вышел мужчина, остановился, показал на наклейку «Не курить», отрезал:

— Не умеешь читать?

Мэлахи обернулся к нему, выдал:

— Не умеешь не лезть в чужое дело? Пошёл на хрен.

Как я и говорил, не самый ожидаемый религиозный ответ.

Мужчина помедлил, затем удалился.

Мэлахи уставился на меня, сказал:

— Когда два года назад протестанты распяли какого-то бедолагу, я думал, это просто очередная разновидность наказаний, которые практикуют парамилитари, но думал, что это ограничено Севером.

Я попытался изобразить глубину:

— Ничто не ограничено Севером.

Его затошнило, он пошёл прочь и бросил:

— Ты опять пьёшь. С чего я взял, что с тобой можно говорить разумно?

Я смотрел, как он бредёт, почесывая голову, а за ним — облачко перхоти. Мне и в голову не пришло, что ужас, о котором он упомянул, будет иметь ко мне какое-то отношение. Боже, как я ошибался.

Бухло — да, я почти снова пил. В тебя стреляют, ты много пьёшь после. Ясное дело. Железное оправдание. Всё чаще и чаще я начинал заново проходить свой город. Как там Брюс Спрингстин назвал свой Нью-Йорк — «Мой город руин»? На задворках сознания зрело семя побега, убраться к чёрту, поэтому я решил увидеть свой город с земли, снизу. В эпицентре.

Я перешёл от канала к церкви Святого Иосифа, а чуть дальше по той же дороге — то, что местные называют Маленькая Африка. Целый район магазинов, квартир, бизнесов, которыми заправляют нигерийцы, угандийцы, замбезийцы, выходцы из каждой части огромного континента. Для меня, белого ирландского католика, это была ошеломляющая перемена — маленькие чёрные дети играют на улицах, из открытых окон доносятся барабаны, а женщины прекрасны. Я увидел ослепительные шали, платки, платья всех видов. И дружелюбные… Улыбнёшься им — они отвечают настоящим теплом.

И это — несмотря на отвратительные граффити на стенах:

Non Irish Not Welcome

Ирландские нацисты… позор эпических пропорций.

Пожилой чёрный мужчина шёл впереди меня, и я сказал:

— Как дела?

Он посмотрел на меня с изумлением, затем лицо его просветлело, и он ответил:

— Да всё пучком, мон. А ты, брат, как ты?

Я рискнул сказать, что у меня нормально, и, ёлки, это сделало мой день. Я пошёл дальше, почти улыбаясь. Вышел к началу Доминик-стрит, повернул налево и побрёл к Малому Журавлю.

Разве это не чудесное название? Такое выразительное, и сразу хочется спросить… а есть ли Большой Журавль?

Нет.

Потом выходишь к розовому треугольнику. Я не шучу. В Голуэе. Гей-гетто. Мой отец перевернулся бы в гробу.

Я — в восторге.

Пусть город движется, пусть он смешанный, пестрый, и, может быть, тогда мы перестанем убивать друг друга из-за сотен лет так называемых религиозных различий.

Но я уже слишком углублялся для себя, пробормотал:

— Поздновато тебе обзаводиться социальным и политическим сознанием.

На углу — лесбийский бар, и как бы моя мать-фанатка хотела это знать. Она бы подожгла его, а потом заказала мессу.

Я ускорил шаг, уже на Куэй-стрит, это местный Темпл-бар, поменьше, но не менее буйный, оплот английских девичников и всеобщего хаоса, завозного и не очень. Свернул у кричащего отеля «Бреннанс Ярд», где пила литературная элита.