Три знакомые рожи. Громила с квадратной челюстью шёл первым, видать хотел вернуть трофейную рубаху которую я носил вместо куртки. За ним семенил Крысомордый, вертя головой на тощей шее. Замыкал тройку Прищуренный, тот что с узкими злыми глазками, похожими на бойницы крепостной стены.

Но сюрпризом стал четвёртый человек. Рядом с троицей вышагивал мужик лет пятидесяти. Коренастый, с окладистой бородой, в добротном кафтане и сапогах из мягкой кожи. На поясе висел нож в кожаных ножнах и связка ключей. Походка была уверенной, тяжёлой, как у человека привыкшего к тому, что при его появлении народ замолкает и вытягивается в струнку. Память подсказала что это деревенский староста.

Компания заметила меня и Крысомордый ткнул в мою сторону пальцем и заголосил:

— Вот он, прокажённый! Руки у него сгнили, чес слов! Я своими глазами видел! Мясо с костей слезает, как кора с гнилого дерева!

— Точно говорю, дядька Микула! — подхватил Громила, кивая так часто, что казалось у него голова вот-вот оторвётся. — Он мне эту свою лапу прям в лицо ткнул! Там такое месиво, что у меня потом ужин обратно полез! А ещё он мою рубаху стащил!

Староста Микула слушал их молча, изредка покашливая. Его лицо выражало примерно ту же степень энтузиазма, с какой прораб выслушивает жалобы стажёров на отсутствие горячей воды в бытовке. То есть близкую к абсолютному нулю. Наконец он поднял руку, и троица мгновенно заткнулась. Авторитет у мужика был что надо.

— Ярик, — позвал староста, глядя на меня из-под кустистых бровей. — Подь сюды.

Я подошёл, стараясь не кашлять. Хотя кашель всё равно прорвался, сухой и короткий, как лай дворовой шавки. Староста окинул меня цепким взглядом с ног до головы, задержавшись на моих руках прикрытых перчатками.

— Ну-ка, покажь руки, — сказал он спокойно, без угрозы. — Эти вот говорят, у тебя там мертвечина сплошная. Давай, сымай перчатки, коли прокаженный, сам понимаешь. Лечить не станем, топай разноси хворь в другом месте.

— Забавно что меня все алкашом кличут, а эта троица так нажралась что небылицы сочиняют похлеще любого пропойцы, — усмехнулся я, снял перчатки и протянул ему обе руки ладонями вниз.

Наступила тишина. Такая звонкая и неловкая тишина, от которой хочется оглянуться и проверить, не остановилось ли время.

Староста наклонился и внимательно осмотрел мои руки. Потом перевернул, осмотрел ладони. Потом снова тыльную сторону. После того как я накопил сорок три единицы живы, кожа на руках практически полностью зажила. Розовые рубцы, сухая кожа, следы порезов от стамески и скобеля, мозоли на подушечках пальцев. Ни одной мокнущей язвы, ни одного воспалённого участка, ни одной кровоточащей коросты не осталось.

— Ну и где тут мертвечина? — строго спросил Микула, не оборачиваясь к троице.

Громила разинул рот так широко, что туда влетела бы ворона и ещё осталось бы место для воробья. Крысомордый побледнел и начал отступать назад мелкими шажками. Прищуренный заморгал так часто, что его глаза на мгновение стали нормального размера.

— Да как же… — выдавил Громила, тыча в мою сторону трясущимся пальцем. — Там же было… Я ж видел… У него ж кожа слезала кусками!

— Староста, подскажите что у нас за клевету полагается? — Спросил я насмешливо смотря на Громилу.

— Да чё полагается? Пять плетей всыпем каждому чтоб неповадно было и дело с концом. — Пожал плечами Микула.

— Да мы не врём! — взвизгнул Крысомордый, выглядывая из-за спины Громилы. — Он же колдун, дядька Микула! Я те точно говорю! Видать наколдовал что-то чтоб его гнильё нормально выглядело, вот и всё! Вон, у него на руке подкова перевёрнутая! Клеймо проклятого!

— Точно! — поддакнул Прищуренный, осмелевший от поддержки товарища. — Метка на нём! Между пальцами! Я своими глазами видал, когда он меня за ворот хватал! Чёрная подкова, рожками вниз!

Староста медленно выпрямился и повернулся к троице. Лицо его не предвещало ничего хорошего. Примерно такое выражение бывало у нашего главного инженера Семёныча, когда он заставал прораба спящим в бытовке в разгар рабочего дня.

— Вот что я думаю, — сказал староста, и голос его загустел, как смола на морозе. — Думаю, что вы трое обормотов к парню прицепились просто так, получили по сопатке и побежали жаловаться. — Он сделал паузу, а после рявкнул так громко, что соседские псы начали лаять с перепугу. — Пшли отсюда! А то ведь и правда розгами угощу! Живо!

Троицу как ветром сдуло. Громила рванул первым, забыв про свою тупую браваду. За ним, подпрыгивая на кочках, понёсся Крысомордый. Прищуренный задержался на секунду, зыркнул на меня злобным взглядом и тоже дал дёру, подгоняемый грозным окриком старосты.

Я смотрел им вслед и думал, что на стройке таких выгоняли ещё проще. Прораб Семёныч обычно говорил: «Увольнение по собственному желанию, по моему собственному желанию». И этого было достаточно.