Я посмотрел на хлеб. Корка была каменной, мякиш серый, и с одного бока по нему расползлось сине-зелёное пятно плесени размером с пятак. Аппетитно, ничего не скажешь. На стройке такой хлеб выбросили бы не задумываясь. Но у меня в животе было так пусто, что желудок, казалось, начал переваривать сам себя, и даже этот окаменевший огрызок вызвал приступ слюноотделения, как у собаки Павлова.

— Спасибо, мастер, — сказал я совершенно искренне, убирая хлеб за пазуху.

И тут в голове щёлкнуло. Хлебная плесень! Это же чёртов пенициллиум! Грибок, из которого Александр Флеминг в тысяча девятьсот двадцать восьмом году получил пенициллин, совершив одно из величайших открытий в истории медицины.

Конечно, от хлебной плесени до настоящего антибиотика, как от бревна до Кёльнского собора. Но в Средние века люди интуитивно использовали заплесневелый хлеб для лечения ран и лёгочных болезней, и это работало. Криво, косо и непредсказуемо, но работало. А всё потому что плесневые грибки действительно вырабатывают вещества, подавляющие рост бактерий.

У меня бронхит в тяжёлой стадии, который без лечения убьёт меня через десять дней. Антибиотиков в этом мире как я понимаю нет. А вот плесень есть! Прямо у меня за пазухой!

Это не лекарство, конечно. Скорее лотерея. Но это лучше чем ничего. Я уже собирался выходить, когда обернулся и посмотрел на пол мастерской, усыпанный стружкой, щепой и полосами коры, которую я содрал с брёвен за день. Кора лежала кучей. Длинные, скрученные ленты соснового луба, рыжевато-коричневые снаружи, светлые изнутри, ещё влажные и пахнущие смолой.

— Мастер Древомир, — снова обратился я, и мастер поднял голову с выражением «ну что ещё». — Вы не будете против, если я заберу обтёсанную кору? У меня в срубе такие щели что если их не законопатить, то зимой я точно от холоду дубу дам.

Древомир посмотрел на кору, потом на меня и кивнул:

— Делай что хочешь. Кора сырая, для растопки всё равно не годится, только место занимать будет.

Пока он не передумал, я тут же перепрятал кусок хлеба в карман штанов, снял рубаху, расстелил её на полу, как мешок, и принялся набивать корой. Набил так, что рубаха превратилась в тугой, бесформенный тюк, перевязал рукавами и взвалил на плечо. Весило это добро сущие пустяки, но при моём нынешнем состоянии тюк казался неподъёмной ношей.

— До завтра, мастер, — закряхтел я вываливаясь на улицу.

Мастер ничего не ответил, только плотнее захлопнул дверь за моей спиной.

Дорога до дома, если это слово вообще применимо к той конуре, в которой обитал прежний Ярик, заняла минут двадцать и показалась бесконечной. Ноги заплетались, тюк оттягивал плечо, в груди клокотало и хрипело, и каждые двадцать шагов приходилось останавливаться, чтобы продышаться и не упасть.

Мимо проходили деревенские, и я чувствовал на себе их взгляды полные презрения. Кто-то шарахался в сторону, завидев меня, кто-то кривился будто лимон укусил. А одна тётка демонстративно зажала нос и перешла на другую сторону улицы. Что тут скажешь? Я местная звезда.

Добравшись до своей хибары с дырявой крышей, я вошел внутрь и сбросил тюк в угол. Внутри было холоднее, чем снаружи, и это при том, что на улице стоял промозглый осенний вечер. Причина была проста и очевидна даже без инженерного образования: сруб был изрешечён щелями так, словно его собирали не из брёвен, а из макарон.

Между венцами зияли прорехи в палец шириной, через которые свободно задувал ветер. Мох, которым когда-то были проконопачены стыки, давно истлел и вывалился. Утепления никакого. Как в этом жил человек, остаётся загадкой. Хотя, какая ещё загадка? Ярик просто пил, пока не переставал чувствовать холод, а потом падал и засыпал.

Дров не было. Растопки не было. Воды тоже, если не считать того мерзкого таза с мутной жижей, который стоял в углу. Полагаю воду в нём не меняли с момента сотворения мира. Очаг закопчённое и забит золой. Одним словом хибара мало приспособлена для жизни.

Я сел на лежанку, которая представляла собой доску на двух чурбаках, накрытую истлевшей рогожей, и достал хлеб из кармана. Посмотрел на него при лунном свете, сочившемся через щели. Каменный, серый, с пятном плесени. Красота. Ресторан «Мишлен», одна звезда, правда минус одна.

Но куда деваться? Есть хочется так, что челюсти сводит. Пришлось грызть эту окаменелость. Зубы скользили по корке, как по наждаку. Вкус кислый, затхлый, с горчинкой от плесени. Но желудок принял подношение с восторгом, и по телу разлилось слабое тепло, которое дают первые калории после целого дня голодания.

Я сожрал почти всё, оставив небольшой кусочек, для того чтобы разводить на нём плесень. Убрал его в самый тёмный и влажный угол хибары, туда, где стена граничила с землёй и от сырости уже проступал зеленоватый налёт. Идеальные условия для разведения пенициллиума.

Через несколько дней, если повезёт, плесень разрастётся, и у меня будет хоть какое-то подобие лекарства. Не пенициллин, конечно, а его далёкий прадедушка, старый и немощный. Вот бы ещё хлебом разжиться. На крохотном огрызке много не вырастишь.

Невольно я вспомнил нашего фельдшера из стройотряда. Он любил говорить: «Лечимся тем, что есть. Зелёнкой снаружи, водкой внутри. И наоборот, в зависимости от ситуации».