Опять таки, подсобники для этой задачи тоже не подходили. Они крестьяне, а не воины. Степан-бондарь при виде разбойника на тропе скорее ляжет на мох и притворится мёртвым. Братья Черновы, при всей их синхронной расторопности, ковыряли в носу увереннее, чем держали в руках нож. Нужны профессионалы, люди, привыкшие к оружию и к ночным дежурствам.

Очевидно что такие люди в Микуловке были. Они сидели на вышках у ворот, ходили в дозоры вдоль частокола, зубоскалили между собой и получали жалованье от козлобородого старосты, который платил им ровно столько, чтобы не разбежались, и ни медяком больше.

Скатившись с печи, я оделся и побрёл в сторону частокола. Голова Сеньки торчала на левой вышке. Он закутался в бараний тулуп по самые уши и шмыгая покрасневшим носом.

На правой маячил молодой парень. Тот самый, которому я вчера сломал нос. Увидев меня, он тут же отвёл взгляд и принялся изучать верхушки елей.

Ниже, у костра, разведённого между вышками, грелось ещё пятеро стражников. Двое сидели на чурбаках и точили ножи, трое стояли полукругом, передавая друг другу глиняную кружку с чем-то горячим.

Среди стоящих я узнал рыжего конопатого мужика с веснушками и вислыми усами. Он открывал мне ворота по ночам и зубоскалил называя меня алкашом. А после я заявился к нему домой и рыжий рассказал про Микулу и волхва в священной роще.

Рядом с рыжим сидел десятник Пантелеймон. Невысокий жилистый мужик с коротко стриженой бородой и цепким взглядом опухшей морды. Это его я вчера превратил в фарш выбив лук из рук и забив кулаками до потери сознания.

Когда я подошёл к костру, разговоры стихли мгновенно. Стражники злобно уставились на меня. Правда злоба имела оттенки. Те кого я избил вчера смотрели с ненавистью, а те кого ещё не избивал, просто зыркали с лёгкой нелюбовью которая была следствием травмы Архипа.

Кружка с отваром замерла в руках рыжего, ножи перестали скрежетать по точильным камням, и даже пламя костра, казалось, притихло и съёжилось, уступая место нараставшей враждебности.

Один из сидевших, широкоплечий мужик с побитой оспой физиономией, сплюнул в огонь и процедил негромко, но достаточно внятно, чтобы я услышал:

— Чё припёрся? Если хочешь похмелиться, выродок, то тебе здесь даже хромая псина не нальёт.

Улыбнувшись я бросил на владыку оспы беглый взгляд, подошёл к костру на расстояние вытянутой руки и остановился, засунув большие пальцы за пояс.

— Доброго утра, мужики, — начал я осмотрев сборище, — У меня к вам разговор есть.

— Пошёл бы ты со своими разговорами, — буркнул рябой и снова сплюнул в костёр, а плевок зашипел на углях с мерзким змеиным звуком.

— А ты за всех отвечаешь или у остальных есть своё мнение? — стальным тоном спросил я посмотрев на болтуна.

Пантелеймон поднялся с чурбака и с прищуром посмотрел на меня. Хотя это я подумал что с прищуром, просто у него так опухла морда, что он теперь не пог по другому смотреть. только с прищуром.

— Чего тебе, Ярый? — спросил десятник.

— Хочу нанять охрану на моё производство в лесу. Требуются бойцы для того чтобы сторожить мастерскую круглосуточная, в две смены. Плачу по пять золотых в месяц каждому.

До этого на меня смотрели насмешливо, враждебно, с ненавистью, и только сейчас посмотрели с недоумением. Тишина обрушилась на поляну у костра. Рябой замер с открытым ртом, забыв сплюнуть. Рыжий чуть не выронил кружку. Молодой на вышке, который делал вид, что разглядывает ёлки, резко повернул голову и уставился на меня.

Пантелеймон первым пришёл в себя и он расхохотался.

— Да пошёл ты! Шутник хренов. В жизни не поверю что у алкаша есть куча золотых чтобы заплатить за работу. со своим производством! — рыкнул десятник и ткнул пальцем мне в грудь. — К тому же из-за тебя выродка Архип чуть богу душу не отдал! Ведь это ты притащил слизней в деревню! А Архипки вся морда сгорела, глаз вытек. И даже если у тебя есть золотишко, то думаешь, мы к тебе на поклон побежим? Из-за сраного рыжья?

Голос его набрал громкости, и я увидел, как стражники вокруг костра закивали, подхватывая волну возмущения. Рябой загудел одобрительно, молодой усатый на вышке покивал, а один из точильщиков ножей поднял голову и посмотрел на меня с такой ненавистью, будто я лично плеснул Архипу кислотой в лицо.

— Скажи мне, десятник. Я предупреждал вас не открывать куб? — Спросил я с нажимом.

Пантелеймон дёрнулся и стиснул челюсти. Желваки на его скулах заходили ходуном, а пальцы правой руки непроизвольно сжались в кулак, но рот остался закрытым.

— Предупреждал, — подтвердил я за него, потому что молчание десятника было красноречивее любого ответа. — Орал во всю глотку «не трогайте!», а вы всё равно полезли. И кто вас заставил вскрыть куб? Я? Или староста?