— Ты даже не представляешь, через что ей пришлось пройти в старших классах, Стоун. Ты хоть раз задумывался, почему я никогда не разрешал тебе остаться с ночевкой?

— Задумывался, но я решил, что ты просто запал на нее.

Я морщусь от отвращения.

— Это было из-за ее ночных кошмаров. В первое время после переезда она почти каждую ночь кричала так, как будто ее убивают. Так что отвали на хрен, потому что ни ты, ни я на самом деле не знаем, что ей пришлось пережить.

Я прислоняюсь головой к двери и стою так до тех пор, пока их шаги не стихают. Потом ложусь, снова смотрю на луну и стараюсь думать о чем угодно, только не о звонке от отца.

— Она довольно хороша в этом. — Гас подталкивает отца костлявым локтем, пока они наблюдают за мной с другого конца трейлера.

Пот струится по коже, скатывается мимо ключицы и исчезает в вырезе майки. На улице тридцать два градуса, а внутри трейлера будто все пятьдесят. Конфорка газовой плиты спалила мне все волосы на руках, и хотя я отлично разбираюсь в математике и знаю разницу между кислотами и щелочами, проводить «научные эксперименты» под присмотром наркозависимого отца и его помощника — не мое представление о веселых летних каникулах.

— Знаю. Я учил ее годами, и она превзошла все мои ожидания.

Я бросаю взгляд на отца и жалею, что не могу поправить маску на своем лице. По крайней мере, он выдал мне нормальную лабораторную экипировку, пока я готовлю один из самых опасных наркотиков в мире.

Вот чем закончились «научные опыты», которые когда-то сблизили нас с папой.

Он готовил меня к этому с самого детства.

— О, она хороша, это точно, — голос Гаса постепенно сходит на нет. Его мизинец покрыт белым порошком, и, опустив маску, он втягивает свежую дозу через нос.

Мой отец делает то же самое рядом с ним.

Необходимо протестировать продукт.

Или это просто предлог, чтобы нанюхаться.

У отца звонит телефон, и я стискиваю зубы.

— Можешь ответить снаружи? — стараясь контролировать тон, хотя внутри все кипит. — Это отвлекает.

— Что угодно для моей любимой маленькой ученой, Тыковка.

Я чуть не фыркаю. Ученой? Скорее варщицы метамфетамина, но кому какое дело до терминов.

Как только дверь закрывается, я снова принимаюсь за измерения, игнорируя Гаса и его цепкий взгляд. Он всегда наблюдает за каждым моим движением. Называет себя моим дядей, но я точно знаю, что дяди не смотрят на племянниц так, как он смотрит на меня.

— Иди сюда, малышка.

Я молчу. Ложка дрожит в руке. Я бросаю взгляд на дверь и гадаю, когда вернется отец. Он редко реагирует на похабные комментарии своих друзей, и не раз закрывал глаза на их неуместные прикосновения. Но я продолжаю надеяться, что он заступится за меня хотя бы раз.

— Я сказал, иди сюда.

— Я не могу остановиться, иначе вся партия будет испорчена.

Это ложь, но он об этом не знает.

— Ладно, тогда я подойду сам.

В груди все сжимается, а во рту пересохло. Колба передо мной начинает закипать, и если я не сосредоточусь, все пойдет к чертям. И я не знаю, что хуже — наказание отца за испорченный продукт или прикосновение Гаса.

— Не трогай меня, — предупреждаю я. Я пытаюсь вспомнить, что уже смешала, но не могу сосредоточиться.

— Почему нет?

— Потому что ты меня отвлекаешь, а я стараюсь все сделать правильно.

— Я отвлекаю тебя? — Его отвратительное, теплое дыхание смешивается с потом на моей шее. — Вот так?

Мокрые губы касаются моей кожи, и перед глазами все плывет.

— Пожалуйста, не трогай меня.

Я задыхаюсь от страха, когда чувствую скользкий язык на своей коже, и комната становится черной. Черт, черт, черт. Дыши, Рен.

— Пожалуйста… не надо.

Я плачу, и вдруг я уже не в трейлере. Теперь я в тюремной камере, а отец стоит по ту сторону решетки и улыбается мне.

— Сделай это, Гас. Она заслуживает наказания.

В горле застревает всхлип, и хотя я больше не вижу ни Гаса, ни отца перед собой, страх не отпускает, и я продолжаю вырываться.

14.СТОУН

Что-то внутри не позволяет мне отпустить ситуацию с Рен.

Я расхаживаю по комнате, из которой словно высосали весь воздух. То ли из-за того, что сказал Эван, то ли из-за гнетущей пустоты.

Мой взгляд падает на угол, где она устроила себе маленькое гнездышко в первую ночь. Одеяла и подушки исчезли — Рен перетащила все под гребаную лестницу. Ненавижу, что она там внизу. Ненавижу, что она все еще в этом проклятом доме. Но больше всего ненавижу, что она ушла из нашей комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями.

Потому что я схожу с ума от чувства вины. Из-за публикации той фотографии. Из-за того, что, сам того не зная, указал ее психованому отцу-наркоторговцу, где она. Из-за того, что, возможно, снова разбудил ее кошмары.