— Не бойся, — успокоил я пса, погладил его по морде и посмотрел на Лиису. — Я сейчас вернусь.

Я застегнул куртку из оленьей шкуры и вышел из хижины.

Меня тотчас встретила буря, хлестнув в лицо снежной пылью. Я побежал вдоль берега, пока не добрался до каменной насыпи, в которой всё ещё торчал простой деревянный крест, сколоченный нами с Хансеном много лет назад из досок от саней.

Дата, вырезанная на перекладине, стала едва различима: 17 августа 1911 года. Под ней стояло прозвище нашего бывшего охотника и погонщика собак: Гарпун.

Он стал первой жертвой нашей экспедиции: задохнулся собственной рвотой, потому что той ночью я заставил его есть, чтобы поддержать силы. Мы похоронили его с вещами, которые были для него важнее всего: с топором, которым он сдирал шкуры с тюленей, и с револьвером в непромокаемом кожаном мешке — тем самым револьвером, который он всегда с гордостью выставлял напоказ.

Я опустился перед каменной насыпью на колени и здоровой рукой начал отваливать верхние булыжники — когда-то белые, теперь потемневшие от ветра и непогоды. За эти годы под ними скопилось столько гальки, что камни срослись в сплошной монумент.

Некоторые куски приходилось буквально выламывать из каменной массы. Из-за промёрзшей земли мы тогда не смогли вырыть могилу особенно глубоко, и вскоре я наткнулся на истлевшие остатки куртки Гарпуна.

Не позволяя себе думать о том, что снова оскверняю могилу ради оружия, я продолжал работать. Наконец показался коричневый кожаный мешок. Я вытащил его из слипшегося песка и разорвал задубевшие от мороза завязки.

Револьвер с шестью патронами в барабане оказался у меня в руке. Оставалось надеяться, что оружие меня не подведёт. На всякий случай я хотел достать из могилы и топор, но, когда ухватился за рукоять и попытался вывернуть его наружу, деревянная ручка обломилась. Осталось лишь бесполезное металлическое лезвие.

С оружием в руке я поднялся. Фигура в чёрных лохмотьях, с ужасающе спутанными волосами, уже добралась до деревянной хижины. Она стояла между санями и входной дверью. Всё ещё медлила, словно выбирая, войти ли в сарай или двинуться ко мне.

Полярная сова сидела у неё на голове — светлая противоположность этой чёрной фигуры.

Сердце бешено колотилось у меня в груди.

— Эй! — крикнул я так громко, как только мог, стараясь привлечь её внимание.

Из хижины донеслось отчаянное рычание Роя. В приступе страха он пытался защитить свою жизнь и жизнь Лиисы.

В ответ сова распахнула крылья во всю их могучую ширь, яростно забила ими и закричала ещё громче. Когда я вспомнил, что фигура сделала с двумя более крупными хаски, я понял: жизнь Роя продлится недолго, если тварь решит сначала войти в хижину.

— Эй! — снова заорал я. — Сюда!

Я вскинул руки.

Наконец создание повернулось и сделало несколько шагов ко мне. Тогда я увидел, что оно идёт по льду босиком. Пальцы на ногах были чёрными — как руки, как пустые глазницы.

Я знал: нельзя подпускать тварь слишком близко. Иначе я начну душить сам себя, как Йертсен, или, как Марит, разорву себе живот собственными руками.

И всё же я двинулся к ней с поднятым револьвером, надеясь, что пуля сможет её остановить, если только я подойду достаточно близко.

— Чего ты хочешь? — крикнул я фигуре.

Она не ответила. Вместо этого медленно пошла мне навстречу.

— Ты хочешь остановить наши исследования там, на плато? Мы тебя разбудили? Нарушили твой покой?

Я направил оружие ей в голову и уже хотел нажать на спуск, но замер, вновь услышав ломкий, хриплый голос. Он мягко коснулся моего слуха:

— Нет… Ничего подобного.

Я был поражён: фигура, похоже, действительно понимала, что я сказал.

— Тогда чего ты хочешь? — заорал я.

Фигура раскинула руки.

— Не бойся.

Я вслушался. Под гортанными звуками, сопровождавшими слова, мне почудился знакомый голос: акцент и интонации прежнего товарища, Кристиансона, который почти три года назад сорвался в шахту и чей лик отпечатался в камне, будто выжженный.

И всё же я не был уверен.

— Кристиансон? — нерешительно спросил я.

— Я уже не знаю… кто я и что я.

— Как бы то ни было, ты несёшь смерть и погибель.

— Нет, — взвыла фигура. — Люди сами лишают себя жизни.

— Ты должен быть мёртв, — крикнул я, теперь уже почти не сомневаясь, что передо мной Кристиансон.

Вот почему фигура прежде так заворожённо смотрела на мой талисман.

— Возможно, — ответил он. — Я был в самом низу. Гораздо ниже, чем ты способен представить. Абсолютная тьма — это рассадник.

— Она тебя выплюнула? — спросил я.

Пока Кристиансон разводил руки, я медленно приближался к нему. Он почти не шевелил губами, но и этого хватало, чтобы его слова долетали ко мне через лёд.

— Испытал это на собственной шкуре. Стоит попасть туда, вниз, — и оно меняет тебя. Тьма что-то со мной сделала. Чувствую, как горю изнутри.

Это звучало как бред.