И тут она наткнулась на проблему, которой доктор Ронен занимался в последнее время. Начиная с девятьсот шестьдесят пятого километра и без того высокая кислотность воздуха удваивалась с каждым новым километром.

Сначала рельсовую систему можно было продолжать строить только из специального сплава, но на девятьсот шестьдесят шестом километре тот должен был быть уже вдвое прочнее, на следующем — вчетверо, ещё через километр — в восемь раз. С девятьсот шестьдесят девятого километра сплаву теоретически требовалась шестнадцатикратная устойчивость.

Это было проклятие экспоненциального роста, но на свете не существовало материала, способного выдерживать такое воздействие дольше часа.

По спине Неле пробежал холодок. Учёные достигли максимальной глубины, доступной человеку. После зоны Цатлов — Мёбиуса на глубине ста шестидесяти километров это был следующий барьер — на этот раз непреодолимый. Зона «Сибириона», как назвал её доктор Ронен.

Кристиансон и Нюландер должны были побывать там, внизу.

Или даже ещё глубже.

И снова она задалась вопросом: почему две нейтральные страны, Норвегия и Швеция, в сотрудничестве с Германией занимались опасными исследованиями излучения, экспериментировали с кислотностью и магнитными волнами? Да ещё с такими головокружительными бюджетами! Неле понимала: ничем хорошим это закончиться не могло. Даже в далёком будущем.

Хотя за последние дни всё, казалось, временно завершилось, она должна была сделать так, чтобы мир об этом узнал. Об опытах Бергера, о записях нацистов и о тайных исследованиях «Сибириона». Но как?

Ты должна выбраться отсюда живой!

Тем временем её взбунтовавшийся желудок более или менее успокоился. Она даже снова почувствовала голод и открыла банку персиков. Чтобы не переусердствовать, для начала съела только половинку и выпила сок.

Потом снова посмотрела в иллюминатор — и отпрянула.

Над берегом тянулась оранжевая полоса.

Пожар!

Пока она углублялась в протоколы, Нюландер, должно быть, нашёл возможность навлечь на этот клочок земли новые беды. Ведь на станции огонь наверняка не вспыхнул сам собой — Нюландер должен был её поджечь.

Пламя вырывалось из окон на несколько метров вверх и вздымало чёрное облако дыма, которое ветер разрывал во все стороны. Если бы Неле не нашла выхода, теперь она уж точно погибла бы в музее.

Но, возможно, её бегство оказалось недолгим — всего лишь отсрочкой, едва заслуживающей упоминания. Потому что, если Нюландер вздумает поджечь ещё и «Скёльдпадду», шансы Неле выжить станут совсем ничтожными.

Впрочем, перед лицом того, что она узнала за последние часы, собственная жизнь уже не казалась ей такой уж важной. Гораздо важнее было, чтобы эти документы пережили уничтожение станции в Моржовой бухте. Они ни за что не должны были погибнуть.

Она торопливо вытащила из рюкзака дневники Бергера. Ей нужно было спрятать и эти книги, и протоколы нацистов, и бумаги из кабинета доктора Ронена в таком месте, где их позже смогут найти.

Эти записи были ключом ко всему. Всё началось с открытия Александра Бергера. Она никогда бы не подумала, что в словах венского врача или в письме её прапрабабки действительно может быть больше чем крупица правды, — но многое Неле видела собственными глазами. Значит, напрашивался единственный вывод: всё, о чём она читала, существовало на самом деле.

Это должно было быть правдой.

Она нашла высокий жестяной контейнер, вытряхнула из него марлевые бинты и туалетные принадлежности и запихнула внутрь книги, папки и документы. При себе оставила только последний дневник Бергера. В нём было всего несколько страниц.

Перед лицом надвигающегося огня, бушевавшего снаружи, она начала читать.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 12

ГЛАВА 67

Пророчество. Зима 1952 года

Я помню это так ясно, будто всё произошло вчера. Приказ о призыве в императорско-королевские войска я прочёл, возвращаясь с острова домой на «Скагерраке». Потом разразилась Первая мировая война.

Годы ужаса низвергли привычный нам мир в хаос, после которого уже ничто не стало прежним. Голодное послевоенное лихолетье оказалось едва ли не страшнее самой войны. А то, что пришло затем, — Вторая мировая, — превзошло ужасом всё, что случалось прежде. Но я не стану забегать вперёд и расскажу по порядку.

Через пять дней после возвращения в Вену меня призвали на военную службу. Из-за онемевшей руки на фронт меня не отправили, а определили в тыл — и, благодаря медицинскому образованию, в полевой лазарет.

Уже несколько недель спустя рука начала отмирать. Врачи терялись в догадках, даже вызвали специалиста. В конце концов после ампутации под плечом остался лишь бесполезный тёмный обрубок, похожий на ветвь обугленного дерева, в которое ударила молния. Он не болел, но стал совершенно бесчувственным и ни на что не годным.