Профессор Мильке кивнул. Мы оба надеялись, что отец оставит нас одних, но тот не отходил ни на шаг. Поэтому Мильке не стал терять ни минуты: склонился над пергаментом и при свете голой, подрагивающей лампочки принялся переводить.

И тогда я узнал, что шахта не имела отношения ни к полой Земле, ни к вратам в чужой мир, ни к скату в бесконечность, ни к тайному правительственному проекту, ни к наследию древней культуры или внеземного разума. Нацисты со своей теорией магнитных полюсов тоже ошибались.

Откуда я это знаю?

То, что в тот день я услышал из уст профессора Мильке, прозвучало для меня как откровение. Словно сам Фома Аквинский спустился рядом со мной в шахту — до той точки, куда добрались мы с Хансеном, и даже гораздо дальше, до самого её конца.

Поскольку нам не позволили ни переписать пергаментные листы, ни сфотографировать их, я теперь, спустя неделю после посещения аббатства Мельк, привожу перевод профессора Мильке с латыни свободно, по памяти.

Что есть Царство Небесное? Полное отсутствие ада. И что есть ад? Полное отсутствие Царства Небесного. Подобно тому как существуют ангелы, ходящие по лицу земли, существует и их противоположность — отсутствие всякого ангельского начала. Но почему эти существа, лишённые ангельского, испытывают столь неодолимое стремление завладеть человеческим разумом, ввергнуть его в безумие и уничтожить? Ответ прост. Это их единственный способ покинуть ад.

В видении я узрел ад со всеми его демонами. Путь туда был долог и едва не стоил мне рассудка. Вначале я прошёл через врата, которые стерегли огромные пернатые птицы, уродливые и искалеченные. Их крылья касались моих щёк, но я не смотрел на них. Я щадил свои глаза, дабы не подвергнуть искушению веру. Я лишь ощущал их тёмное присутствие. Через эти врата я сошёл вниз, в глубочайшую тьму.

То, что далее описывал Фома Аквинский, было точным воспроизведением зоны Ван-Хансена — такой, какой она существовала на самом деле.

Меня сопровождало непрестанное дуновение ветра, пахнувшее серным дыханием смерти. И вместе с ним — звук взмахов крыльев. Они, а также странное эхо каждого моего движения стали моими неизменными спутниками на пути вниз. Законы мира, казалось, перевернулись. Это был мир зеркального отражения, где все направления менялись местами: верх становился низом, низ — верхом, лево — правом, а право — левом. Даже мысли в моей голове шли вспять, слова текли задом наперёд.

Я находился в пути часы, дни, недели, месяцы, даже годы — так мне казалось. Температура оставалась прежней, воздух — тем же, тьма — неизменной. Ничто не менялось. Меня будто окружала бесконечная вечность. И всякий звук одновременно был и не был — словно тяжёлое чёрное давление, снова и снова проходившее сквозь меня волнами.

Я перебил Мильке. На мой вопрос, не мог ли Фома Аквинский говорить о теневых волнах, профессор покачал головой. Он, кажется, сомневался. При известной доле воображения слова Аквинского, пожалуй, можно было истолковать и так.

Затем он продолжил перевод.

По прошествии эпохи, длившейся эоны, я наконец достиг дна. Горячая вода в дымящихся лужах закручивалась в другую сторону — не так, как я привык видеть в монастыре. Металлические пряжки на моих башмаках будто притягивала чуждая сила. Всё здесь, внизу, было странным.

Я хотел исследовать дальние помещения, но отвратительные совоподобные твари преградили мне путь. За вратами, как я предполагал, томились измученные души, жаждавшие покинуть этот ад и отыскать новые жертвы, чтобы ввергнуть их в смерть и безумие.

Зачем мне было всё это явлено? К чему это видение? Чтобы я рассказал о нём? Но кому? Кто мне поверит? И почему оно было открыто не папе? Почему мне? Быть может, потому, что перед лицом окружавшего меня безумия я не лишился рассудка? Потому, что, несмотря на глубокую веру, оставался человеком науки? Потому, что был исполнен любопытства, деятельной воли и жажды познания?

Тотчас мне стало стыдно за дерзость и гордыню — за то, что я возомнил себя выше прочих монахов обители. И в тот же миг я понял, почему оказался на дне этого ада. Моя душа была в плену, и существовал лишь один выход. Я должен был подниматься наверх, проделать бесконечно долгий путь, ползя вдоль отвесной стены, со стёртыми подушечками пальцев и окровавленными коленями, распластавшись на скале, как паук, наперекор тёмной силе, тянувшей меня вниз.

Глаза мои горели, кровь текла из носа и ушей, кожа стала серой, мозг распадался, я растворялся…

На этом месте слова становились неразборчивыми. Остаток страницы был обуглен. Но услышанного мне было более чем достаточно.

Слова Аквинского звучали так, будто в 1911–1914 годах он был членом нашей экспедиционной группы и пережил — насколько позволял его старинный язык — то же самое, что Хансен, Марит и я, а позднее Лииса, Прем и остальные землепроходцы.

Многое я забыл, многое вытеснил из памяти. Лишь строки на этих немногих страницах вернули страшные воспоминания.

Мильке мягко положил мне руку на плечо.

— С вами всё в порядке?