— Мой отец был холодным человеком с огромным эго и железной хваткой. — Ещё глоток. — Глаза как у змеи, а женщин он держал за марионеток. Но главным его оружием были слова. Одной фразой он мог обнажить самые глубокие страхи человека.

Он на секунду смотрит на мою тарелку с недоеденным пирогом, затем проводит пальцем по горлышку бутылки.

— Меня он никогда не трогал. Слишком горд, чтобы причинять вред своей плоти и крови. Но в ночь, когда я сделал Рыжей предложение, он прижал её и вошёл в неё.

Я прикрываю рот ладонью. Не верю, что он рассказывает мне это.

— Она сказала мне сразу после. Никогда не хранила от меня секретов. Мы делились всем, — резко добавляет он, снова глядя на меня.

— Аурик…

Он поднимает руку, останавливая меня.

— Поэтому мне так тяжело, когда ты оставляешь меня в неведении. Ты приходишь домой, делишь со мной ужин — и избегаешь вопросов о лечебнице. — Он наклоняется ближе, и воздух вокруг пропитывается бурбоном. — Ты мой друг. Друзья не закрываются друг от друга.

Я откидываюсь на спинку стула, и холодные пальцы страха впиваются в плечи, пригвождая к месту. Нет. Не заставляй меня уходить.

— Ты прав… Прости. Ты был так добр ко мне — несправедливо скрывать всё. Просто… Увиденные мной пытки преследуют меня. Я не хотела, чтобы мой друг тоже нёс этот груз.

И в этот вечер я доедаю десерт и рассказываю ему о лечебнице. О жестокостях, «лечении», крови, пациентах, их историях. Мы сидим на моей белой пушистой кровати, и он слушает. Я говорю о своих планах, о том, что рассказывала Скарлетт. Рисую яркие портреты Чекисса и Найлза. И после всего этого я чувствую себя невесомой, будто вот-вую взлечу к потолку и меня унесёт ветром — потому что больше ничто не держит меня на земле.

Конечно, не совсем ничто. Я не посмела рассказать о моментах с Дессином. О тех фигурках, что вытащили наружу самые уродливые чувства из моей души. О моём одержимом желании встретиться с ним снова. Я сказала лишь минимум.

Потому что это не мой секрет.

Он наш.

23

Исход 23:20

 

После знакомства с Ауриком всё, чего я хотела, — это бродить по лесу в одиночестве. Осмыслить смерть сестры. Горевать. Страдать. Купаться в своём отчаянии без свидетелей.

Но был один момент, который вырвал меня из этого оцепенения.

Лес неподвижен, укутан ночью и снегом — спящий океан перед штормом. Я присела на корточки, обхватив колени руками. В кармане пальцы наткнулись на маленькую коробочку — шершавую, картонную. Спички.

Щелчок.

Как будто кто-то наступил на сухую ветку.

Я чиркаю спичкой.

— Аурик? — зову я.

Ещё один хруст. На этот раз звук чёткий — слева, за деревьями, и он близко.

Животные. Большие.

Пламя добирается до моих пальцев, я вскрикиваю и роняю спичку. Она шипит, падая в снег.

Достаю следующую. Маленький огонёк вспыхивает, переходя из синего в ярко-жёлтый.

И тут — рычание.

Не совсем рычание. Скорее, мерзкий звук, будто что-то втягивает воздух через зубы и ноздри.

Я отпрыгиваю назад, спотыкаюсь о корень. Рычание перерастает в горловой булькающий звук, затем — в шипение.

Несколько шипений.

Шипение превращается в визг. Пронзительный, как будто крысу жарят заживо.

И оно приближается.

Я поднимаю огонёк и вижу, как из-за дерева выходит серое существо. Сгорбленное, с длинными руками, почти касающимися земли.

Серое — это не мех.

Это кожа.

Голая, сухая, как пергамент. Глаза белые, будто слёзы из молока. Пасть — нечто среднее между мордой и человеческим ртом. Конечности длинные, тонкие, растопыренные, как у паука.

Ночной бродяга.

Я задыхаюсь. Из его пасти капает свежая кровь — значит, где-то рядом труп животного.

Я начинаю ползти назад, пальцы немеют в снегу. Дышу тихо, тихо, как учил отец.

Ночные бродяги — высокоинтеллектуальные существа. У них нет меха, но они выживают в холоде, питаясь кровью и органами других животных. Они рождаются слепыми, но их длинные руки и ноги позволяют им карабкаться и догонять добычу. Их чутьё обострено: они чуют кровь, как акулы, за мили. И, что страшнее, слышат падение листа с такого же расстояния.

В детстве мне запрещали уходить далеко в лес. Особенно с открытой раной. Особенно зимой.

Я опускаю взгляд и понимаю: у меня месячные. Тёплая кровь медленно стекает по внутренней стороне бедра.

Он чувствует меня.

Я не убегу. Даже газель не убежит.

Решаю замереть. Он ещё не напал. Его ноздри раздуваются — он сбит с толку: запах есть, а звука нет.

Я рискую остаться неподвижной, дышу в ладонь.

Сердце колотится, как дикий зверь в клетке.

Бродяга фыркает, будто в раздражении, издаёт пронзительный шип.

Решает, что здесь никого нет, и уходит.

Его походка почти человеческая.

Мурашки бегут по коже, как плотоядная инфекция.

Жди. Не двигайся, пока шипение не стихнет.

Я вскакиваю и бросаюсь к огоньку дома — такому далёкому, что вряд ли я успею добежать.