На глаза навернулись слезы. От страха, от злости, от бессилия. И от ужасного томительного ожидания – вот сейчас, уже сейчас меня настигнут, проткнут, затопчут, уничтожат…

Громкий крик, и снова топот копыт – на этот раз резкий, легкий. Он отвлек, заставил обернуться. И уставшие ноги немедленно запнулись о траву.

Падение вышибло дух, но я был почти рад, что все закончилось. Может быть, я еще сумею откатиться в траву, зарыться в нее, отползти…

– Аааа! – резанул по ушам новый крик прямо за спиной. – А-а-ну! Ни-зя, кому говорю! А-ну п-шшол! Быр-ра!

Обиженное грозное мычание было ему ответом, а я наконец-то обернулся.

Парень на уже совсем не сонной лошаденке заслонял меня от тяжело дышащего быка и махал на него руками.

– П-шол, п-шол! – все повторял он громко. – Давай-давай!

«Как вовремя…» – подумал я и без сил раскинулся на траве, глядя в хмурое серое небо.

Нужно было встать, найти туесок с Батаней, убедиться, что он не расшибся. Поблагодарить спасителя. И закапать наконец в глаза капли, чтобы понять, что здесь только что произошло. Потому что ни в каком мире не нападают животные на чудодеев.

Никогда.

Глава 4

Пастушка звали Мытько, и перепугался он едва ли не больше, чем я. Соскочил со своей лошаденки, принялся меня поднимать, а потом – лазить вместе со мной по траве, ища туесок и вывалившуюся из него крышку скудельницы.

– Не серчай, бачко, – приговаривал он. – Баска добрый… Хороший бык Баска, не обижает никого. Ажно не знаю, что он удумал сегодня. Не серчай, бачко, не видел я тебя. Как увидел бы раньше – отогнал бы, а так… не серчай только, бачко…

Баска – Красавец, значит… Ну что ж, бык и правда был красивым. Насколько я успел рассмотреть.

– А скажи-ка мне, Мытько, скотина-то как обычно себя сегодня вела? – перебил я бесконечное «не серчай, бачко». – И в последнее время?

– Скотинка-то?.. – Мытько поднял на меня бледно-голубые глаза и растерянно моргнул. – Так а че она сделает-то? Как обычно все, травку кушает, молоко дает, лепешки лепит. Под призором всегда.

– Никто не болел? Не мычал без повода? Не пугался не пойми чего?

Мытько поскреб крытую льняной шапкой макушку.

– Домой согнать таперища трудно, – признался он. – Не хотют идти – и все тут.

– Вот как… – протянул я и заглянул в туесок. Капли с чудью пропали из своего гнезда на крышке и, вестимо, сгинули в траве. – Благодарствую, Мытько, за спасение, – я прижал руку к груди и ненадолго склонил голову. – Подскажи теперь, где хату Старосты искать. Посредь деревни али как?

– Посредь, посредь! – закивал парнишка. – Тама горшки красные на заборе и рябинка вся красная у ворот. Справная рябинка, сразу увидите.

Я поблагодарил снова и отвернулся к туеску. Батаня напугался так, что схватил теперь изнутри крышечку и держал ее настолько крепко, что открыть скудельницу не было никакой возможности. Ладно, пусть сидит. Чуди у меня и так было полно.

Сырая, неочищенная, ни в чем не растворенная… Как же она жглась! Насыпав в глаза по малюсенькой щепоточке, я закрыл лицо руками, пережидая, пока резь в глазах утихнет. Не до конца, конечно – теперь до вечера ходить будто с песком под веками, – но хотя бы настолько, чтобы можно было смотреть под ноги сквозь льющиеся слезы.

Можно было, конечно, сделать новые. Мак уже не цвел, но подошла бы и простая полуночная роса или даже молоко белой коровы. В последнем случае капли, конечно, надо было бы использовать сразу, для хранения они непригодны, но зато и глаза после них не болели совсем. Но на все это уже не было времени, хотя я запоздало вспомнил, что корову-то как раз было найти несложно прямо сейчас. Но кто знает, подпустил бы меня к ней баган или снова натравил бы своего подопечного. В том, что бык подчинялся именно его воле, я был почти уверен.

Наверное, от стресса, а может, и от недосыпа, моя чувствительно к чуди увеличилась, и боль в глазах не уменьшалась бесконечно долго. Мытько аж дважды лез ко мне с расспросами, что со мной да не нужно ли чем подсобить. Оба раза я отсылал его, хотя такая забота была приятна. Парнишка явно знал, кто я, но не чурался, не столбенел в ужасе и видел во мне в первую очередь человека, а не окаянную душу, водившую дружбу с чудовищами. Наконец слезы перестали течь так обильно, и я не сразу, но смог проморгаться. И даже найти глазами черного Баска. Вот только теперь он черным уже не был – всю спину от шеи до хвоста покрывал густой слой синей чуди, а на мощном крупе сидел, нахохлившись, испуганный насупленный баган.