Нужно было в чем-то размешать чудь, и, немного подумав, я все-таки постучался в избу, испросив у хозяйки немного живой хлебной закваски. Вернувшись к колодцу, я набрал ведро, зачерпнул студеную водицу ладонью и пару раз макнул в нее маленький липнущий к рукам шарик. Затем насыпал туда же щепотку чуди из карманной табакерки, размешал пальцем и подождал, пока осядет муть. Капать в глаза мне было теперь нечем, поэтому я просто протер их мокрыми пальцами. И с сожалением вылил остатки раствора на траву. Это что же, мне теперь каждое утро так ухищряться придется?.. Нужно было срочно что-то с этим делать, но я пока не представлял, что. Поэтому покамест я вернулся в хлев к нахохленному, насупленному Батане, не желая оставлять его одного надолго, даром что солнце давно уж встало. Это только в сказках порожденья чуди бродили по земле исключительно по ночам. На самом деле мир чуди жил и днем, и ночью одинаково.

Батаня меня ждал. Махнул лапой, мол, иди скорее ближе. И выразительно ткнул в сторону спящего багана, когда я приблизился. А потом указал на свой туесок.

Конечно, баган бы в такую маленькую тару не поместился, но мысль своего друга я уловил: нельзя было оставлять несчастного чудицу в столь опасном месте. И в то же время я хорошо понимал: не пойдет он с нами.

– Не оставит он стадо свое, – сказал я тихо. – И дом его тоже здесь.

Батаня нахохлился еще больше и спрятал лапки в шерсть, становясь совершенно круглым. И даже закрыл глаза, как делал в минуты самого большого неудовольствия, становясь просто сгустком темноты, посыпанным чудью. Он мог сидеть так очень долго, иногда даже часами. Но не в этот раз. И минуты не прошло, как он встрепенулся, подскочил к туеску и потянул наружу тяжелую серебряную крынку. Сил ее вытащить у него не хватило, и он принялся стучать лапкой по крышке, силясь донести до меня какую-то мысль.

– Ты хочешь отдать ему нашу чудь? – я нахмурился. В принципе мне было не слишком жаль отдавать запас, благо у нас он был возобновляемый. Но Батаня продолжал стучать, и я понял, что намекает он не на это.

Тогда на что? Отдать крынку? Но зачем она чудице? Тем более серебряная – тяжелая и неудобная. Я бы и сам с удовольствием взял бы материал полегче, если бы чудь не имела свойство утекать из любой другой тары…

Так. Чудь и серебро. Не об этом ли говорит Батаня?

– Думаешь, ему нужен серебряный сундук в качестве дома? – я невольно усмехнулся. – Вариант. Вот только где мы такой найдем? А даже если найдем – не расплатимся.

К сожалению, способ разбогатеть, прекрасно работавший для Бесчудья, совершенно не имел обратной силы в нашем мире. Единственное, что я мог бы более-менее успешно здесь продавать – это конфеты, но ходить по ярмаркам в ярком колпаке и зазывно выкрикивать приглашения отведать сластей заморских – не то, чем я мечтал заниматься всю жизнь. И я точно не собирался тратить с таким трудом собираемую чудь на открытие межмирных врат, чтобы добыть конфет. На одно такое чудодейство нужно было целых две крынки чуди, а в иных местах – и все три.

Батаня перестал стучать и весь разом как-то сник, да и мне было как-то паршиво. И страшно за багана.

– Может, сделать чудодеев схрон? – после долгого раздумья предложил я. – Все знают, что чудодеево имущество трогать нельзя.

Батаня приободрился. Как и баган, которому я рассказал наш план, терпеливо дождавшись, пока хозяин хлева выспится.

– Добре, чудодей, – сказал он. – Не стану я аки мышь от кота бегать. И коровок своих на пастухов бестолковых человечьих не оставлю. Но коли поможет знак твой от твари схорониться – поклон в пояс тебе от меня будет.

– На том и порешим, – кивнул я. – Покажи место, где знак рисовать.

Дом у багана был там, где ему должно быть: на чердачном сеновале, аккурат над стойлом любимого быка Баски. Огороженный чудскими чарами угол как бы выпадал из поля зрения людей, и те не видели ни соломенную кровать, ни самодельную довольно справную мебель, ни кухонную утварь, либо тоже сделанную самим чудицей, либо стащенную когда-то у людей.

– На-ка, – баган достал что-то из плетенной корзинки с хорошо подогнанной крышкой и сунул мне в руки. – Хлеба у хозяйки попроси, а сыр не бери у нее. Толковая она для человечки, но сыр варить уметь надобно.

Я взял тяжелый сверток и развернул грубый холст. Пищу готовили только очень сильные чудицы, кто не только мог взаимодействовать с предметами человечьего мира, но и полноценно есть человеческую еду. Батаня, например, пек просто божественный хлеб, но баловал меня им нечасто. А еще жареха грибная да на сальце получалась у него отменно. Щи недельные – даже из самой старой перекисшей капусты – выходили просто волшебные…

Поняв, что снова голоден, я, не в силах противостоять искушению, отломил от неровной головки сыра небольшой кусочек и положил в рот.

Да… Я не знаю, участвовала ли чудь в приготовлении, но я мгновенно захмелел, как будто глотнул ее раствор. Это была эйфория удовольствия и блаженства: никогда раньше я не ощущал такого тонкого сочетания вкуса свежих сладковатых сливок, терпкости хорошо выдержанного сыра, едва уловимого аромата грибов, орехов, желудей и теплого коровьего бока.