Непросто далось это воеводе. С трудом он признался самому себе, что падет Ладога – не завтра, так через день. Он-то костьми ляжет вместе с гридью, да токмо не поможет это. Возьмет Святополк городище...

- Напрасно кручинишься раньше времени, воевода, - на него ясными глазами смотрела знахарка, вышедшая из клети, где лежали раненые. – Все еще изменится.

- Ты бы тоже уходила завтра, - буркнул он. – Княгине подсобишь, когда ее час настанет.

- Я ей здесь пригожусь, - Зима Ингваровна улыбнулась мягко – словно по лицу его погладила.

- Не могу тебя заставить, - он развел руками и шагнул в сторону, когда знахарка снова позвала его, заставив остановиться.

- Ты серчаешь на меня. Я ведаю, - он слышал в ее голосе сожаление. – Но есть такие долги, воевода, которые ты должен выплатить, как бы горько тебе потом ни было.

- А тебе было горько? – он стоял к ней спиной, повернув в сторону лицо.

- Было, - усмехнулась знахарка. – Вестимо, было. Но иначе я не могла.

- Мир тебе, Зима Ингваровна, - воевода тяжело вздохнул. – Пошто зазря серчать, коли помирать скоро.

- Крут Милонегович... – она окликнула его, а после махнула рукой. Мол, неважно, забудь.

Помедлив, воевода кивнул сам себе и ушел в терем. Говорить с княгиней.

***

На другой день Святополк прорвался за ворота. Защищавшая стену гридь стояла насмерть, но они были уже не в силах сдерживать дружину, что превосходила их по численности, и потому первые святополковские прихвостни хлынули на подворье.

Дядька Крут встречал их вместе с сыном и кметями, и мысль о том, что терем за его спиной – пуст, согревала ему душу. Что ушла водой и княгиня с девочками, и невестка его с внучатами, и даже княжна Рогнеда с князем-мальчишкой, которого пришлось затолкнуть в лодку силой. Лишь княжна Предислава воспротивилась и осталась в тереме – ждать мужа.

«Пусть он меня, наконец, убьет», - так сказала обезумевшая женщина, и у воеводы не хватило сил ее уговорить.

Терем пуст и, коли будет воля Богов, женщины с детьми будут уже далеко, когда Святополк пройдет через все городище. А там, может, и свидятся они когда-нибудь с Ярославом, который, - дядька Крут и тени сомнения не допускал – был жив.

Они отбивались и отбивались, бесконечное число раз занося над головой мечи и рубя врагов. Дядька Крут давно потерял счет времени и счет мертвым, которых он положил вокруг себя. Он не чувствовал ни усталости, ни боли от ран – нет, лишь в голове расплывался туман, да мысли путались. Верно, медленно подкрадывалась к нему смерть.

Потому-то он и помыслил сначала, что звук ему помстился. Ослышался он, и не такое бывает с теми, кто сызнова стоит одной ногой на Калиновом мосту. В пылу смертельной битвы было бы немудрено.

Но потом воевода увидал, что сражавшиеся вокруг него мужчины начали вскидывать головы, прислушиваясь, и уразумел, что еще не окончательно лишился рассудка. Там, за стеной, где-то вдалеке звучал княжий рог.

Рог Ярослава.

Все переменилось в одно мгновение, и обреченная на смерть ладожская дружина воспряла духом. Рог звучал все громче и все ближе, и некоторых из святополковского войска, заслышав его, принялась бросать на землю оружие. Кто-то даже бежал. Верно, наймиты. Им-то теперь умирать ни к чему.

Люди кричали, толкались, налетали друг на друга – застигнутые врасплох, они паниковали. Для других же битва продолжалась, и потому воевода раз за разом принимался поднимать своей меч и разить врагов.

Все они были заляпаны кровью и грязью с ног до головы, все едва держались, из последних сил держались и не падали на землю на колени подле тех, кто уже умер. Тяжело уставшее тело, мир плыл перед глазами, но гридь билась.

До последней капли крови, как они и обещали.

И когда нападавшие схлынули, когда вокруг образовалась чудная тишина, дядька Крут вскинул голову. Он с трудом стоял, и кто-то из кметей побойчее поспешил к нему, чтобы подставить плечо.

- Неужто все закончилось? – прохрипел воевода, и сам не узнал свой голос.

- Князь, князь, князь, - взволнованный, ликующий шепот, перешедший в крик, пронесся по выжившим дружинникам.

Воевода прищурился, стараясь стоять и смотреть прямо. Через снесенные во время сечи ворота верхом въехал Ярослав. Живой. Раненый, с окровавленной старой повязкой, черный от усталости, но живой.

Гридь зашумела, задохнувшись радостным криком. Позабыв об своих ранах, кмети лупили в щиты, звенели мечами, подкидывали в воздух пустые колчаны.

Дядька Крут словно примерз к одному месту. Он и хотел сделать шаг навстречу, да не смог – ноги не шевельнулись. А потом Ярослав среди всей толпы нашел его взглядом, и воевода посмотрел князю прямо в глаза.

- Мы сдюжили, ЯркО, сдюжили... – тихим, свистящим шепотом выдохнул воевода.

Снова закололо сердце, и он дрожащей ладонью нашарил ворот кожаного доспеха, попытался его оттянуть. Покачнувшись, он медленно осел на землю, прямо в руки кметя, который так и стоял подле него.