Елица так и вскинула брови, недоуменно разглядывая отрока, который, вечно тихий и покладистый, вдруг показал себя совсем с иной стороны. Вот уж точно видно, что Леден самолично его учил. Понял то и Денко, больше не стал открыто яриться, хоть и побагровела его шея да вздулись венки на лбу от страшного гнева. Тот, кого он сопляком назвал, и правда мог на лопатки его уложить. Может даже, и без особого труда.

– Княжич твой меня убивать не стал. А ты, значит, дерзнёшь? – выплюнул напоследок.

– Леден с пылью дорожной тебя смешать мог так, что не нашли бы, – проговорила вдруг Елица прежде, чем осознала. – А ты только и можешь лаять, пока его рядом нет. И всё, что про меня всем наговорил, ни единого слова правды в том. Всё одна обида и злоба.

Протиснулись наконец друзья Денко к плетню, уж и кулаки приготовили – Брашко бока мять. Может, и кинулись бы, да остановились, прислушиваясь к её словам. Показался с другой стороны старейшина Благослав, муж видный и жилистый, словно светилом и ветром иссушенный до дубовой твёрдости. Встал за спиной сына, оглядывая его с укором.

– Ты прости, княженка, – заговорил громко. Тот аж вздрогнул. – Многих любовь добрее делает и мягче. А вот сыну моему только душу отравила. Но ты не виновата вовсе. Что говорят о тебе, то только твоё дело. Правда или неправда – не нам тебя судить. Хватает уже того, что в весях наших спокойно и Чаян Светоярыч людей своих на защиту нам прислал. А там увидим, чем всё окончится.

– Что бы я ни делала, – вздохнула Елица, обращаясь ко всем звяничанам, – а всё для того, чтобы защитить то, что мой отец создал. Больше мне сказать нечего.

Она запрыгнула в седло и опустила взгляд на всех собравшихся. Они молчали теперь, пристыженные и озадаченные. Залегли морщинки меж бровей тех, кто на выручку Денко поспешил, да и сам он понурился под взором родителя так, будто цыплят по неосторожности в лохани утопил.

Вместе с Брашко Елица снова вернулась в острог – и так тягостно стало на душе. Оттого, что Сновиду придётся ей оставить хворой, оттого, что, может не увидит её больше живой. И ещё потому, что в Звянице ей вдруг стали все не рады. Теперь осталось только отдохнуть с дороги – да снова в путь. Порой казалось Елице, что и во сне она будто в седле покачивается: столько вёрст за последнюю луну проехала, сколько за все годы вдовства не довелось.

И было в Лосиче почти так, как дома: даже хоромина походила на ту, что осталась в Велеборске. И посетила перед сном странная мысль, сквозь темноту ночи, сквозь тихое дыхание Веи и отдалённые голоса стражников, что прошли под окнами: Елица уже вновь привыкла быть не вдовицей, а княженкой. А та жизнь, размеренная и чужая, осталась в тумане минувшего. Возврата к ней не будет.

Страшный грохот торопливых шагов разбудил, показалось, посреди ночи. Елица распахнула глаза – нет уже подёрнулось пасмурное нынче небо тёплым светом. Самый тихий час и крепкий сон – перед пробуждением. И лишь в следующий миг донёсся до слуха гомон воинских голосов во дворе, и суматоха, что наполняла терем непривычным, несвойственным для обычного утра шумом. Заворочалась, ворча, Вея, но резко села, как заржала истошно лошадь где-то вдалеке. Топот приблизился – и дверь горницы распахнулась. Внутрь, совсем не подумав о том, что может застать женщин неодетыми, заглянул Брашко. Елица прикрылась одеялом едва не до носа.

– Собирайся, княжна. Сейчас. Уезжаем, – прерывисто выдохнул отрок, едва не давясь каждым словом: так запыхался.

– Что случилось?

Елица, тут же перестав смущаться, встала и огляделась, уже думая, за что взяться в первую очередь.

– Косляки, – только и ответил Брашко.

И больше ничего не надо было объяснять. Тут и Вея подскочила, начала быстро скидывать вынутые из сундука вещи обратно. Елица принялась спешно одеваться.

– Мы ждём тебя во дворе. Уедем до того, как они сюда доберутся, – сказал напоследок отрок и вновь скрылся за дверью.

Скоро они вместе с наперсницей были готовы. Спустились, кутаясь в плащи, во двор, объятый сырым туманом: утро, оказывается, выдалось прохладным. Внизу уже ждали снаряженные лошади и телега, на которую расторопные лосичанские отроки уже погрузили все вещи. Кмети рассыпались по стенам. Кто-то собирался выезжать в Звяницу, что стояла на пути косляков.

– Много их? – Елица подошла к Осмылю, который как раз широким шагом проходил мимо.

– Не знаю пока, – бросил тот на ходу. – Но говорят дозорные, что больше, чем обычно. Тебя я здесь оставить не могу. Даже за стенами. Опасно. Успеете уйти через лес – уж не догонят.

– Может, лучше было бы тем, кто со мной приехал, вам помочь? – Елица споткнулась, но воевода поймал её за локоть и наконец чуть приостановился.

– Прости уж, но пятеро кметей не слишком-то помогут, хоть и стоят каждый по два десятка косляков. Мне тебя надо сберечь, княжна, – Осмыль осторожно погладил её по щеке. – Отец мне твой не простит, хоть и не на этом свете. Да и княжичи…

Он прислушался к голосам воинов и пошёл дальше. Елица мгновение ещё смотрела ему вслед, пока не окликнул её нетерпеливо Брашко. Она вернулась и поднялась в седло. Распахнулись ворота, стражники уставились на Стояна, который тронулся первым, взглядами призывая его шевелиться ещё быстрее, хотя куда уж больше.