— Марьяна, добро пожаловать в нашу большую и дружную семью. Снова. Твое место здесь. И никто не смеет подло воровать его у тебя.

Зал в очередной раз взорвался гулом. Кто-то одобрительно что-то бормотал. Кто-то негодовал. Кто-то хмурился. Парни в основном, как заправские дебилы ржали, будучи до сих пор под впечатлением оттого, что неказистый Строгин принял в штат роскошную Верескову.

Протеже моего отца.

Позади меня кто-то из студентов, не стесняясь в выражениях, обсуждал, с кем именно из спонсоров института эта женщина задорно покувыркалась, чтобы отхватила себе столь высокий пост. Глумились черти. Принимали ставки на то, свои ли буфера у новенькой Лизы или так постарался талантливый хирург.

Прошлись по ее пухлым губам. По высоким скулам. Обсудили дорогие золотые часы на ее запястье. И то, на какой машине она с утра прикатила под окна института. Кто-то видел — новенький Mercedes последней модели.

Мне стало противно от этих злых недорослей, испорченных деньгами и вседозволенностью. И я вдруг поняла, что свинья везде грязь найдет. В моих предыдущих местах учебы тоже ведь царил беспредел, но другой. Кто-то разговаривал на чистом матерном, воображая себя взрослым и крутым. Кто-то подсаживался на всякую пакость, прячась по дворовым туалетам и пичкая свое тело ядовитыми смолами и прочей гадостью. Кто-то пускался во все тяжкие, избивая тех, кто был слабее.

Здесь тоже царили пороки. Но другие. Еще более страшные.

Что было дальше?

А дальше был учебный день. Обычный, казалось бы. Среднестатистический. Институт будто бы притих после произошедшего. Или затаился. На большой перемене мне сухо кивнула Толмачева. Ее свита лишь облила меня ведром отборного равнодушия. Сафонова сидела рядом, но больше не заводила со мной задушевных разговоров, только изредка забрасывала в эфир ни к чему не обязывающие фразы о погоде или расписании уроков, на которые я почти не реагировала.

Не могла.

Я весь день была словно гудящая от перенапряжения трансформаторная будка, в ожидании того, что Царенов все-таки появится на парах. Я дергалась от каждого мало-мальски громкого звука. Прислушивалась к шепоткам за столами. И высматривала высокую, подтянутую, поджарую фигуру в бесконечных институтских коридорах.

Пока Сафонова не поставила жирную точку во всех этих бестолковых метаниях.

— Его до понедельника не будет. Он на соревнования укатил.

— Кто? — нахмурилась я и сделала вид, что не понимаю, о чем она толкует. Но Юлька только пожала плечами и отмахнулась, по привычке закатывая свои глаза.

— Конь в пальто, Марьяна.

На том и закончили. А у меня внутри будто бы кто-то тумблер переключил и полностью меня обесточил. И последние два урока не летели, а ползли черепашьим шагом, подсвечивая реальность в темно-серые, унылые тона. За ребрами разочарованно что-то потянуло.

Ясное дело — моя кровожадная натура взбунтовалась.

Я так ждала, что с торжеством посмотрю в глаза своему врагу и, быть может, в них даже смачно плюну, а осталась ни с чем. Так, на автопилоте и дотянула до последней пары. А дальше впервые без особого энтузиазма отправилась на тренировку, где меня встретили бурно и с овациями. Немудрено же — почти неделю пропустила и это перед важными выступлениями.

Немыслимо!

А мне как-то ровно было. Улыбалась девчонкам. Отрабатывала каты заученными движениями. Но прежнего драйва не ощущала. Хватала его будто бы за хвост, но снова теряла связь с реальностью и все скатывалась в воспоминания прошедшего дня, мысленно перематывая на репите утренний разбор полетов, причитания Юльки и шокированных новостями студентов.

А когда тренировка завершилась, то я с облегчением вздохнула.

Но зачем-то по пути домой полезла в свой телефон. Вроде бы собиралась удалить из него все сообщения, что настрочил мне чертов бессовестный царевич. И зависла, перечитывая все то, что он когда-то мне написал. Про свидания и чертовы пельмени. И еще вот это:

«Я не прошу тебя влюбляться в меня прямо сейчас, Мара. Но я просто хочу, чтобы ты знала: однажды ты проснешься и поймешь, что уже давно это сделала. А я в этот момент буду рядом. Чтобы ты не испугалась...»

Почему от прочтения этого откровенного вранья мне стало так чертовски неприятно? Муторно. Гадко. Везде! Будто бы в груди у меня поселился какой-то особенно прожорливый термит, и теперь он бесконечно выедал у меня внутри все живое.

Хотя, казалось бы, да? С чего вдруг?

Что я забористой чуши от мальчишек не слышала? Пф-ф-ф, да этот доморощенный полугрузинский пикапер меня вот вообще ничем не удивил. Но...

Почему-то именно его лживые подкаты заставляли меня покрываться с ног до головы липкими, противными мурашками. Воспоминания его поцелуев приподнимали разом все волоски на моем теле. Отголоски его горячечного шепота мне на ухо заставляли мои многострадальные кишки сворачиваться в животе мертвыми петлями.