Но увы, сегодня к нам пожаловал Константин Рудольфович, который сообщил, что расследование по моему делу подошло к концу, виновник найден, а гимназия в лице директора Геннадия Петровича Строгина готова принести мне искренние извинения за поклеп и несправедливое отчисление.

Видали? Это вам не в тапки срать!

Это великое и могучее правосудие — образец оперативности. Всего четыре дня — просто вау! Бедные улики, они ведь даже пылью покрыться не успели, свидетели не состарились и не заимели себе склероз, а преступник даже не имел возможности написать мемуары под кричащим названием «Я знаю, что сделал прошлым летом...»

Но мать моя взывать к богу начала вовсе не поэтому. А потому что Когану, по всей видимости, надоело то, что я в одинокого тянула лямку извечного аута и решил с места да в карьер просветить Екатерину Крапивину, по какой именно причине мне приходилось колошматить своих обидчиков на прежних местах учебы. И почему меня погнали поганой метлой из «Палладиума».

Я пыталась его заткнуть. Честно!

Но мой папаша такой человек, знаете ли. Незатыкаемый! А еще на него, где залезешь, там и слезешь. Вот он, не стесняясь особо в выражениях, и вывалил на мою родительницу буквально все...

— Это твоя жена делала, да? — всхлипнула мама, смотря на меня с такой жалостью, что мне стало дурно. — Через ребенка мне мстила?

— Это уже неважно, — отмахнулся Коган и отвернулся, поджимая свои тонкие губы, но мама уже поймала мокрую волну и завела шарманку.

— Но ведь Марьяна ни в чем не виновата, Костя!

— Ну все, хватит. Не делай вид, что я тебе открыл Америку или глаза на жизнь, Катя. Ты сама должна была в свое время понимать последствия, принятого тобой решения, милая моя. Одно дело, когда у респектабельной замужней женщины муж ходит налево. И совсем другое — когда у него рождается на той стороне ребенок.

— Ну да, это многое объясняет, — с ядовитым сарказмом запричитала мать и вытерла с глаз набежавшие слезы.

— Нашему Стасу было всего три месяца от роду, когда жена узнала обо всем.

— Защищаешь ее? — обиженно надула губы родительница, а я закатила глаза.

— Я сейчас всех защищаю! Потому что Света — тоже моя семья и я тоже перед ней виноват.

— Ясно...

Я видела, что мама ревнует отца больше, чем жалеет меня. Но, если честно, я не сильно на нее обижалась за это. Она всю жизнь пела Константину Рудольфовичу дифирамбы, мечтая однажды стать законной госпожой Коган. А тут неудобная правда вонючей коровьей лепешкой с размаху впечаталась прямо ей в лицо, давая ясно понять — мы у отца не в приоритете.

И никогда не были.

Крошки с барского стола — это наш роскошный максимум.

И миндальничать с нами никто не собирался. Вон же — мать порывалась упросить отца не заводить при мне столь щекотливые разговоры, но тут же была спущена с небес на землю. А теперь не осталось уже запретных тем. Но я не возражала. Мое детство давно прошло. Я выросла тогда, когда мне впервые и совершенно беспардонно сунули под нос голые факты, против которых не попрешь.

И нет, это не началось со второго класса. Скорее это было просто досадное совпадение. Но вот дальше...

Мне точно «помогали» не скучать по жизни.

Хотя кто знает, как оно там было на самом деле? И до чего могла опуститься обиженная и обманутая женщина? Отец все равно достоверно всего не расскажет, а нам так и придется гадать, откуда на самом деле дул северный ветер.

— И что дальше? — рискнула прервать я затянувшееся молчание.

Ну, потому что слушать снова и снова, что я незапланированный, побочный плод торгово-рыночных отношений, мне уже порядком осточертело. Ясное дело — мне не повезло. Нет, конечно, мама меня любила, сомнений тут не было. Но то, что она рожала меня с понятным прицелом — это было совершенно очевидно. Ну а комментировать отца — только делать хуже.

Он и сам с этим неплохо справлялся.

Пусть они свои испанские страсти без меня выясняют. А мне еще жить в этой жизни как-то надо было. И хотелось бы теперь узнать, какие карты мне раздали в новой партии и сколько там козырей. Что же до остального?

Плевать!

— Дальше — ты возвращаешься в гимназию, Марьяна, — ультимативно выдал отец, а я увидела, как недовольно поджимает губы мама. Она упорно стояла на своем и считала, что гордо уйти в закат — это не слабость, а жизненное кредо тех, кто знает себе цену.

— Так его все-таки нашли? — вопросительно дернула я подбородком, игнорируя нервную дрожь, что пробежала по моему телу и тот страх, что засосал под ложечкой.

Я все прекрасно знала, но до сих пор почему-то, по какой-то неведомой причине боялась услышать, что все это сделал он — тот самый парень, что так сладко целовал меня под лестницей.

— Нашли, — кивнул отец.

— И кто это? Мальчик, девочка?

— Мальчик.

Ну, супер!

Мое сердце дрогнуло. Я скривилась против поли. Стало так чертовски обидно!

— И что с ним будет?

— Его отчислят.

— Что? — охнула я.