– Но Лютер велел мне вас не будить, – продолжала Элинор. – Я просто не слишком хорошо выполняю его приказы. Я подумала, вы захотите, чтобы кто-то проводил вас на завтрак. Вы же совсем одна здесь.

«Совсем одна здесь».

Слова пульсировали, как открытая рана. Я впрямь осталась одна, и не только во дворце, а в этом мире Потомков. Мои родные, Генри, Мора – все, кого я любила… они были в паре миль отсюда, а казалось, что в другом королевстве.

– Да, – через силу ответила я. – Было бы здорово.

Элинор начала перебирать принесенные вещи, и я вдруг поняла, что тут одни платья. И не просто платья, а сплошь элегантные, длиной до пола.

Платья я не носила с детства. Едва Теллер подрос и стал годиться мне в товарищи по играм, я начала завидовать тому, что в брюках он быстрее лазает по деревьям и носится по лесу.

Однажды вечером я закатила истерику и побросала все свои платья в камин, требуя, чтобы родители одевали меня так же, как братишку.

Когда я чуть повзрослела и почувствовала внимание мальчиков, то начала жалеть о своем решении. Теперь я завидовала тому, как хорошенькие девочки в школе одевались, чтобы подчеркнуть женственные изгибы своих тел, а моя глупая гордость не давала признать желание быть как они. Со временем это превратилось в досадный страх перед всем девичьим.

Прекрасные платья, сейчас лежащие передо мной, казались оружием, которое меня никогда не учили использовать. Мои щеки пылали при мысли о том, что нужно объяснять подобное Элинор, носившей свою женственность с непринужденной грацией.

Элинор виновато посмотрела на меня.

– Лютер говорил, что вы предпочитаете брюки, но в срочном порядке я собрала только платья. Завтра постараюсь найти вам брюки.

Я растянула губы в улыбке:

– Платья прекрасны, спасибо тебе!

Я провела по ним пальцами, коснувшись изящного кружева, блестящих самоцветов и разноцветной вышивки. Беспокойство комом встало в горле.

«Я Беллатор, – напомнила себе я. – Платьица не испугаюсь».

Что-то в Элинор разбудило воспоминания.

– Это ты ухаживала за мной после пожара на оружейном складе?

Элинор вскинула брови:

– Вы помните?

– Обрывками. Помню, как Лютер просил тебя мне помочь.

Щеки Элинор окрасились ярким румянцем.

– Надеюсь, вы не помните, как я вас мыла. Вы были в тяжелом состоянии, а Лютер хотел, чтобы я осмотрела ваши раны.

Я нахмурилась. Тем утром я проснулась без каких-либо повреждений – даже без единого синячка. Где-то в сознании назойливые угрызения совести зазвучали громче.

Элинор вздохнула:

– Я нарядила бы вас получше, если бы знала, что вы перед всей семьей предстанете. Лютер паниковал, и я старалась изо всех сил. – Она откинулась назад, опершись на руки, и с любопытством на меня взглянула. – Таким взвинченным я его еще не видела.

Я нахмурилась еще сильнее:

– О чем это ты?

– Никогда не думала, что великий Лютер Корбуа способен суетиться, но он ни на шаг от вас не отходил. Каждые несколько минут проверял пульс, убеждаясь, что вы еще живы. Когда я наконец отправила его пойти вымыться, он взял с меня слово, что я глаз с вас не спущу.

– Он не… он не стал бы… Уверена, он не суетился, – запротестовала я, чувствуя, как теплеет в груди. – Он наверняка чувствовал вину за то, что отпустил меня в горящее здание.

– Может быть. – Элинор поджала губы, а в глазах у нее появился подозрительный блеск.

Внезапно я почувствовала себя неловко, не зная, что делать с руками и лицом. Из коллекции Элинор я выбрала самое простое платье-футляр из темно-синего бархата с прямым вырезом горловины, обнажавшим мне плечи, и вышитыми звездочками, летящими вверх от запястий. Не платье, а сама скромность, если не считать высокого разреза, обнажавшего бедро.

Я торопливо оделась, а Элинор расчесала мне волосы и закрепила их серебряной заколкой, которую вытащила из своих длинных каштановых локонов.

Я осмелилась глянуть в висящее неподалеку зеркало и чуть не подпрыгнула. Казалось, я смотрю на незнакомку. Благодаря сну под серебристыми глазами у меня больше не лежали темные круги, коже вернулись тепло и здоровый цвет. Корона неярко озаряла мне лицо, подсвечивая яблочки щек и чуть вздернутый носик, которые я люто ненавидела: благодаря им я выглядела лапочкой-милашкой, что правдой не было.

Белоснежные волосы, которые бо́льшую часть своих двадцати лет я заплетала в косу, чтобы не мешали, наконец получили свободу и мягкими волнами струились по плечам; а мои выпуклости, так долго скрываемые под туниками и широкими брюками, сегодня дерзко подчеркивались обтягивающей тканью.

Почему-то я чувствовала себя более обнаженной, чем когда Элинор застала меня в чем мать родила. Казалось, напоказ выставлена часть меня, которую я обычно прячу за семью замками, даже от себя самой.