Сиделка звонила ещё в пять, извиняющимся тоном сообщила, что ей срочно нужно уйти по личным делам. В груди тут же поселился знакомый холодок тревоги. С мамой могло случиться всё что угодно: она могла упасть, пытаясь дойти до туалета, могла забыть выключить чайник, могла просто испугаться одиночества и тишины.

Мы почти бегом шли домой.

Наш дом — мамина трёхкомнатная квартира в старом, но уютном доме. Наше с Катей убежище и наша крепость, которую мы делили с мамой и… с братом, когда он был дома.

— Быстро руки мыть! И переодеваться! — скомандовала я Кате, едва переступив порог.

Она послушно потащилась в ванную, а я, скинув пальто прямо на вешалку в прихожей, бросилась в мамину комнату.

Воздух в комнате был тёплым, спёртым, пахло лекарствами и сладковатым запахом немощного тела. Мама лежала на кровати, укрытая лоскутным одеялом, которое она сама сшила много лет назад, когда её руки ещё слушались её. Увидев меня, она медленно повернула голову. Её глаза, такие же, как у меня и у Матвея, утратили былую живость, но в них всё ещё теплился огонёк сознания. Она попыталась что-то сказать, но из её перекошенного рта вырвалось лишь невнятное, тягучее мычание. За пять лет я научилась его понимать.

— Всё хорошо, мам, я уже дома, — мягко сказала я, поправляя одеяло. — Ты кушать хочешь?

Она кивнула, едва заметно двинув головой.

— Сейчас, подожди немного. Сварю суп. Всё хорошо? Ничего не болит?

Она снова кивнула, и её взгляд стал немного спокойнее. Этот безмолвный диалог был нашей ежедневной рутиной.

Я вышла из комнаты и почти бегом направилась на кухню. Пора было звонить Матвею. Он должен был приехать с вахты из Нягани сегодня утром. Вчера вечером он звонил как раз перед посадкой в поезд: «Лер, я выезжаю, встреть меня с борщом, а то там одна столовская баланда». Мы смеялись. Он был моей опорой, моим единственным сообщником в этой борьбе за нормальную жизнь. Месяц он работал там, на севере, а месяц жил здесь, ухаживая за мамой, пока я была на работе. Это было наше негласное соглашение. Он копил на квартиру для себя и своей Люды, а я… я просто старалась выжить.

Достав кастрюлю, я включила воду и одним движением зажала телефон между плечом и ухом, набирая номер брата. Гудки были ровными, монотонными. «Подъезжаешь к туннелю, связи нет», — подумала я, принимаясь чистить картошку. Но гудки шли раз за разом, и ровный голос оператора сообщал, что абонент недоступен.

Тревога, тихая и противная, как подвальная сырость, начала подползать к сердцу. Я положила телефон на стол и попробовала ещё раз. Снова гудки. Снова «абонент недоступен».

«Не нервничай, — сказала я себе. — Может телефон сел. Всё логично». Но что-то гнусное и холодное шептало внутри, что это не так. Матвей всегда ставил телефон на зарядку в поезде. Всегда.

Тогда я нашла в контактах номер его друга Санька, с которым они всегда ездили на вахту вместе. Набрала. Сердце колотилось где-то в горле.

Трубку сняли почти сразу.

— Сань? Привет, это Лера. Вы с Матвеем где? Он телефон не берёт…

На той стороне повисла неловкая, густая пауза. Такой паузой обычно предваряют плохие новости.

— Лер… — голос Санька прозвучал неестественно тихо, сдавленно. — Мы… мы ждём тут. Полиция уже… Матвей… Лера, он был на своём месте, лежал на верхней полке, а когда я проснулся – он пропал. Его нет. Вещи на месте, а его нет.

Мир не рухнул. Он замер. Звук кипящей воды на плите, веселый голос Кати из комнаты — всё это стало фоновым шумом, доносящимся из другой вселенной. Единственной реальностью был хриплый голос в трубке и леденящая пустота, растущая внутри.

Я опустилась на стул, не в силах держать телефон. Он со стуком упал на кафель. Но я не могла пошевелиться. Потому что понимала, что с этой проблемой я вряд ли справлюсь.

Визуал

Валерия и Екатерина Черновы. После развода Лера вернула себе девичью фамилию, и дочь записала тоже как Чернову. Валерии 28 лет, работает в банке. Катерине 4 года, ходит в садик.

Глава 2

Два дня растянулись в бесконечную череду звонков, унизительных ожиданий и леденящего душу молчания. Два дня, за которые я успела ощутить себя крошечным, никчёмным винтиком в огромной, равнодушной государственной машине.

Я обзванивала все мыслимые и немыслимые инстанции. Транспортная полиция отвечала сухими, заученными фразами: «Расследование ведётся, гражданка Чернова, наберитесь терпения». Дежурный в нашем участке, куда я, в конце концов, доползла с заявлением, смотрел на меня усталыми глазами и говорил то же самое: «Ищем. Как будет информация – сообщим. Вы успокойтесь, не нервничайте».

«Успокойтесь». Это слово стало моим личным триггером. Его произносили врачи в больнице, когда я рожала Катю. Его бубнил по телефону Денис, когда я нервничала от усталости и бессилия. Его теперь повторяли люди в форме, от которых зависела судьба моего брата.

«Успокойтесь» звучало как «смиритесь», «отстаньте», «ваша проблема никого не волнует».