Дверь распахнулась. На пороге стоял он. Высокий, подтянутый, в своей форме, которая сейчас казалась мне не символом чести, а униформой предателя. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую упрямую линию.

Он переступил порог, заставив меня отступить, и захлопнул дверь.

– Лера, – начал он, и его голос был низким, сдавленным, каким бывает, когда он ругает провинившихся подчинённых. – Ты должна меня выслушать. Ты всё неправильно поняла.

Он попытался взять меня за плечи. Его прикосновение, обычно согревавшее меня до кончиков пальцев, теперь обожгло, как раскалённое железо. Я дёрнулась, отшатнулась от него, как от прокажённого.

– Не трогай меня! – мой собственный голос прозвучал хрипло. – Никогда больше не смей трогать!

Он вздохнул, и в этом вздохе сквозь показное терпение прорвалось раздражение.

– Хватит истерик, Лера. Веди себя как взрослая женщина, а не как испорченный ребёнок. Мы работали. Обсуждали сложное дело. Было напряжённо. Она расстроилась, я её поддержал. Всё.

Я смотрела на него, и лёд внутри начал трескаться, сменяясь дикой, всепоглощающей яростью.

– Поддержал? – выдохнула я. – Это как? Положить руку на плечо начальнице? Прижаться лбом? Смотреть на неё так, как… как смотришь только на меня? Это у вас такой новый служебный протокол, капитан Мамонтов?

Он отвернулся, прошёлся по комнате, с силой проведя рукой по лицу. Меня бесила эта его сдержанность, это холодная, военная выдержка. Ему было не больно. Ему просто было неудобно. Как из-за помехи в отлаженном механизме его жизни.

– Не придумывай того, чего не было, – отрезал он, останавливаясь напротив меня. Его глаза были пустыми, в них не было ни капли раскаяния. – У нас с Мариной Игоревной рабочие отношения. Сложные. Напряжённые. Иногда эмоции берут верх. Ты вторглась в служебный кабинет без предупреждения и устроила сцену.

– Я вторглась? – засмеялась я, и смех мой прозвучал немного безумно. – Я принесла тебе пирог, Денис! Пирог, который ты якобы так любишь! А ты там… ты… это в голове не укладывается! Как ты мог? Ты же… ты же мой муж! Ты клялся мне в верности! Ты предал! Ты сволочь! Ты…

Слова рвались наружу, бессвязные, полные боли и гнева. Я задыхалась. Слёзы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные.

Он смотрел на мои слёзы, и в его глазах читалось лишь одно – досада. Досада на неуправляемую эмоцию, на сломанный план, на испорченный вечер.

– Успокойся, – сказал он грубо, без тени сочувствия. – Хватит рыдать. Ничего не произошло. Ты сама всё придумала и теперь раздуваешь из мухи слона. Возьми себя в руки.

В тот момент я поняла всё. Он не будет оправдываться. Не будет умолять о прощении. Он будет давить. Гасить. Отрицать очевидное. Потому что признать – значит унизиться. А он – капитан полиции Денис Мамонтов – никогда не унижается.

Он посмотрел на меня своим холодным взглядом. Взглядом следователя на несговорчивую свидетельницу.

– Успокойся, прими душ, ляг спать. Утром будешь мыслить здраво. Это приказ.

Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня одну посреди гостиной, в моих грязных туфлях, с разбитым сердцем и маленьким секретом под сердцем. Я ведь и приехала к нему для того, чтобы рассказать. Но теперь я буду молчать. Не заслужил он такого счастья.

Глава 1

Пять лет — это как прожить маленькую жизнь в перерыве между проблемами. Первая серьёзная случилась тогда, пять лет назад, в том кабинете, и её отдалённое воспоминание до сих пор вызывало горечь во рту. А потом было много следующих. Преждевременные роды. Два месяца в больнице с ежедневной молитвой, чтобы моя малышка выжила. Когда казалось, что я справилась с одной, непременно появлялась другая. Следующей стала мамин инсульт. Зато остальные проблемы уже не казались такими масштабными. Так проблемки просто.

Моя новая жизнь была похожа на бесконечный, отлаженный марафон. Работа в банке, где цифры были предсказуемы и не предавали. Детский сад. Аптека. Больница. Дом. Иногда мне казалось, что я не дышу, а лишь делаю короткие, экономные вдохи между этими точками на карте моего выживания.

Вот и сегодня я, как всегда, бежала. После работы — в садик за Катей, которая уже вовсю демонстрировала характер, доставшийся ей, увы, не от меня.

— Мам, а почему ты всегда последняя? — упрекающе спросила она, засовывая свои маленькие ручки в рукава куртки.

— Потому что мир крутится не вокруг тебя, солнышко, — автоматически ответила я, застёгивая её молнию. — Есть работа, есть бабушка…

— Знаю, знаю, — вздохнула она с преувеличенной взрослой тоской.

— Мам, а можно мы купим киндер? — Катя смотрела на меня своими огромными, карими глазами, и сердце сжималось от противоречивых чувств — любви и щемящей боли.

— В другой раз, солнышко, — я потянула её за руку, ускоряя шаг. — Бабушка одна дома, её нельзя надолго оставлять.