— А вам разве не сказали? — уточнил он. — Егоров вчера после службы был найден мёртвым. Ограбили его вчера, такое со всяким может случиться, кто поздно по улицам шатается в не самых благополучных районах. Проникающая черепно-мозговая травма, полученная от удара тупым предметом. Документы, деньги — вытащили всё. Умер на месте, даже помощь себе оказать не смог.

Сказать, что я был крайне удивлён такой скоротечностью, всё равно что ничего не сказать. Пусть и не был Александр Тимофеевич хорошим целителем, но уж точно не был плохим человеком. Неприятно осознавать, что, пока я танцевал в «Мидине», ему кто-то проломил голову. Однако если бы я не присоединился к Дарье и её друзьям, ничего бы для Егорова не изменилось.

Впрочем, куратор не стал давать мне время на то, чтобы обдумать новость.

— Идём, нам пора к пациентам, — кивнул в сторону лифта в гараж Метёлкин. — По пути расскажи, чему тебя научили и что уже сам пробовал делать. Анастасия Александровна, разумеется, талантливый преподаватель, у неё интернов полный мешок в госпитале Боткина, но мне нужно понимать, каких пациентов для тебя подбирать в первую очередь.

Пока мы шли к припаркованной в подземном гараже машине, у которой снова стоял Сергей, я успел перечислить все случаи, с которыми пришлось работать. Ничего действительно серьёзного там не было, и самым впечатляющим был, пожалуй, глаз Инны Никитиной. Но Метёлкин никак не прокомментировал мой отчёт, молча сел на заднее сидение.

— Утро, ваше благородие, — поприветствовал меня водитель. — Слышали уже про Егорова?

— Да, только что узнал, — подтвердил я, прежде чем поздороваться с Сергеем за руку. — Доброе утро.

Тот покачал головой, выражая своё отношение к ситуации, и открыл мне дверцу. Опустившись на сидение рядом с Всеволодом Серафимовичем, я дождался, когда автомобиль начнёт движение, и всё же решил уточнить у своего куратора:

— И как часто в корпусе так кончают целители? — внимательно глядя на мужчину, спросил я.

Метёлкин пожал плечами.

— Тут совершенно нечему удивляться, Иван Владимирович, — заговорил он. — По статистике в Москве каждый год происходит больше десяти тысяч ограблений. И оказаться жертвой может любой житель столицы. Вы — не исключение, если имеете дурную привычку ходить пешком.

Я покачал головой, но развивать тему не стал.

Как-то всё это выглядело насквозь подозрительно. Сначала Александр Тимофеевич назначается моим старшим коллегой, опаздывает к Железняку и крайне удивляется, что я того исцеляю. Я ведь не забыл, как Егоров испугался, тогда мне показалось, что всё дело в том, что я мог наделать ошибок и убить пациента, за которого ответственность нёс Александр Тимофеевич.

Но если предположить, что мой куратор прекрасно знал, чего на самом деле стоит бояться — исцеления… Вот не верю до сих пор, что нельзя было никак Железняка на ноги поставить за полгода. У Ларионова руки не доходят? Один приказ — и десяток нулевых целителей под руководством одного старшего ученика ставит пациента на ноги.

Вывод неприятный, но очевидный — никто и не собирался Железняка всерьёз лечить. А вот заставлять учеников проходить через него, чтобы учились соизмерять свои возможности и понимали, что не всё им по плечу — очень даже полезно. Эдакий живой манекен для отработки приёмов.

Но Железняк был живым человеком, и вряд ли просто так кто-то разрешил устраивать из него тренировочный снаряд. В общем, мутная история, в которую я оказался втянут. И скоропостижная смерть Егорова всё только ещё больше подсвечивает. Кому мешал Александр Тимофеевич? Он банально ничего не видел и не знал, а значит, и рассказать никому бы ничего не смог.

— Перестань думать о мёртвых, — вклинился в мои размышления Метёлкин. — Наше дело — те, кто ещё жив. Трупам уже всё равно, что с ними происходит, смерть наступила, и на этом всё. Так что настраивайся, Корсаков, у нас сегодня будет много интересных случаев. И, кстати, я читал вчерашние твои отчёты, ты любишь у нас выкладываться до донышка, чтобы пациент мгновенно выздоровел. Так делать нельзя, потому сегодня ты будешь отрабатывать дозирование собственной силы.

— Звучит как-то не очень вдохновляюще, — ответил я. — Объясните, Всеволод Серафимович, почему не исцелять пациентов до конца?

Куратор не стал отмахиваться от моего вопроса, а лишь удобнее расположился на сидении.

— Конкретно сейчас ты будешь останавливаться, а я — завершать твою работу, — пояснил он. — Так что по этому поводу можешь не переживать, люди получат полноценную помощь. Я надеюсь, зачем повышать степень контроля, тебе объяснять всё-таки не надо, и я правильно понял твой вопрос.

— Правильно, — кивнул я. — Благодарю, Всеволод Серафимович.

Сегодня мы тоже должны были кружить за МКАДом, но теперь исключительно по маленьким клиникам и госпиталям. В списках пациентов значились представители обоих полов и всех возрастов. На финал Метёлкин для меня приготовил младенца четырёх дней от роду.

Издевательство такое утончённое, что ли? Впрочем, раз мой куратор отвечает на вопросы, почему бы и не спросить напрямую?