— Я могу защитить себя и своей магией, — заметила Лана, — Но спасибо. Я воспользуюсь твоим советом.

— Спасибо.

Килиан склонил голову, кажется, успокоенный. После чего, чуть помолчав, продолжил:

— Скажи... Ты жалеешь о том времени?

— Нет, — покачала головой Лана, — Я не жалею ни о чем. Никогда. Я вспоминаю те времена, когда мы были друзьями — еще не зная ни о том, что ждет нас, ни о том, что ты адепт Ильмадики. И знаешь? Я вспоминаю их с радостью. Я рада каждому нашему счастливому мгновению. Я не обесцениваю их, вспоминая, что они ушли. Вспоминая об этом, я чувствую лишь светлую грусть. И думая о твоей смерти, я не жалею тебя. Я лишь рада, что когда-то ты был. Что когда-то ты был моим другом.

Она перевела дыхание, глядя на призрака прошлого, зачастившего в её сны.

— Ну, а ты? — спросила девушка, — Ты жалеешь?..

— Постоянно, — серьезно ответил ученый, — Я жалею, что у нас не было больше времени. Жалею, что слишком долго я метался в попытках заслужить любовь Ильмадики и не обращал внимание на то, что было по-настоящему важно. Я думаю о том, могло ли у нас сложиться иначе. Мог ли я не предавать тебя. Мог ли я быть тебя достоин.

Он пожал плечами:

— Наверное, вечные раздумья о том, что больше никогда не совершится, — это и есть Ад.

— Кили... — Лана запнулась, не зная, что сказать на такую откровенность, — Не надо... Не казни себя. Не обесценивай всего, что было хорошего. А оно ведь было. И даже потом, после того, как ты спас меня от казни, я помню еще множество светлых моментов между нами. Вспомни, как мы танцевали на балу. Ты еще тогда сказал мне, что от моего вида у всех перехватит дыхание, и глупые мысли уплывут на задворки сознания. А помнишь, как ты подарил мне медную розу, созданную твоим чародейским искусством?..

Чародей чуть улыбнулся. Все еще печально, но уже без такой тоски.

— Да... У нас было много счастливых моментов, — согласился он, — Но я все равно жалею, что их не было еще больше. Что я не увидел, как ты улыбаешься, когда не думаешь о войне. Что я не привел тебя в свой дом — настоящий дом, выстроенный для нас двоих. А еще — что я узнал, как ты целуешься под принуждением и как — от радости, что ты живая, но так и не узнал, как ты целуешь того, кого действительно любишь.

Сказав это, Килиан склонился к ней с недвусмысленными намерениями. Первая мысль Ланы была о том, что это неправильно — целоваться с призраком. Живые должны быть с живыми, а мертвые с мертвыми. Нарушать это правило — противоестественно.

Вторая мысль была совсем неожиданной. Что она, как ни странно, не против. Так странно. Когда он был живым, от его поцелуя она чувствовала себя преданной и оплеванной. Но сейчас...

Неужто все дело в чувстве вины? Неужто не может она никак вывести за грань восприятия то, что он пошел против своего Бога и погиб — ради неё? А может, дело было в том, как изменился он, освободив свою душу? Быть может, лишь пожертвовав жизнью, он стал по-настоящему живым?..

А затем Килиан вдруг отстранился, так и не дав их губам соприкоснуться. Сон начал рассыпаться.

— Нет, — тихо, но твердо сказал мужчина, — Если ты сделаешь это из жалости... Это будет мало отличаться от принуждения. Когда-нибудь. Возможно, в новой жизни. Мы встретимся снова. И я исправлю все свои ошибки. Стану тем мужчиной, которому ты смогла бы, не кривя душой, сказать «люблю». Я обещаю тебе, Лана. Но сейчас... В этой жизни. Будь счастлива. Возможно, с кем-то другим, с кем-то более достойным. Но будь счастлива. Пожалуйста.

Ответить ему Лана так и не успела.

В пустынях Черного Континента очень сложно отличать одного человека от другого. Скрывающая лица ткань, защищающая от песка и солнца, превращает любого в неясный темный силуэт.

Но со временем приучаешься обращать внимание на другие вещи. Походка, пластика. Каждый человек ходит по-своему. Нужно лишь увидеть это.

Сейчас Вотан не сомневался, что шел к нему именно Яруб. Только этот старик мог сочетать хромоту с какой-то основательностью. Он едва переставлял ноги, но почему-то не возникало сомнений, что каждый шаг он делает с твердой уверенностью, что это именно тот шаг, который нужно сделать.

Правда, сейчас сам Вотан этой уверенности не разделял.

— Я пришел сюда, чтобы побыть в одиночестве, — сказал он, — Не беспокойся, я знаю дорогу назад.

Он стоял на краю каньона в километре от поселения ансарров. Днем отсюда открывался величественный вид. Ночью, в неверном свете ущербной луны, рассмотреть можно было мало что, но несмотря на это, для Вотана это оставалось любимым местом.

Здесь всегда можно было собраться с мыслями.

Ну, почти всегда.

— Уверен? — спросил старый знахарь, не переставая приближаться, — Как твоя болезнь?

— Боли почти нет, — ответил Вотан, снова отворачиваясь.

— Это значит, что ты излечиваешься?.. — не отставал старик.

— Это значит, что боли почти нет, — раздраженно повторил одноглазый.