Что, если кто-то её увидит? Что, если другая служанка войдёт в Синюю комнату? Что, если Лидия и Колин вернулись раньше? Дверь открылась, и я вздрогнула так, что чуть не опрокинула стакан с водой.

Мэри. В руках шкатулка.

Красное дерево, потемневшее от времени. Перламутровая инкрустация на крышке – цветок, роза с распустившимися лепестками. Бронзовые петли, чуть потускневшие.

– Вот, миледи.

Я взяла шкатулку. Она была легче, чем я ожидала, дерево тонкое, изящное, почти хрупкое. Положила на колени, провела пальцами по крышке. Перламутр был гладким, прохладным.

Крышка открылась с тихим щелчком. И я погрузилась в чужие воспоминания.

Целая коллекция ленточек, свёрнутых в аккуратные спирали. Голубые, розовые, алые, кремовые. Некоторые выцветшие, истрёпанные, старые, хранимые годами. Другие яркие, новые. Ленточки от подарков, от букетов, от коробок с конфетами.

Засушенная роза, судя по форме лепестков, потемневших до цвета старого пергамента. Когда-то она была красной, теперь бурой, хрупкой, рассыпающейся от прикосновения.

Локон волос – тёмный, почти чёрный, перевязанный шёлковой нитью. Чей? Колина? Или какого-то давнего поклонника, о котором Лидия давно забыла?

Золотая пуговица с гербом. С офицерского мундира, судя по форме. Ещё один трофей, ещё одно воспоминание о ком-то, кто когда-то вздыхал по хорошенькой Лидии Морган.

Театральная программка, сложенная вчетверо. «Друри-Лейн. Ромео и Джульетта. 14 февраля 1799 года». День святого Валентина. Романтично.

Флакон из-под духов – крошечный, пустой, из голубого стекла. Первые духи? Подарок от матери? От подруги?

И на самом дне бумага. Сложенный листок, спрятанных под всеми этими безделушками. Я достала его осторожно, стараясь не потревожить остальное.

Бумага была дорогой, плотной, кремовой, с водяными знаками. Почерк знакомый, размашистый, уверенный. Тот самый почерк, которым были написаны записки на моём прикроватном столике. «Надеюсь, тебе лучше». «Рад слышать, что ты поправляешься».

«Моя дорогая Лидия,

Эти перчатки лишь бледная тень той нежности, что я испытываю к тебе. Каждый раз, когда я вижу твои руки, я думаю о том, как хотел бы держать их в своих без преград, без запретов, без этой невыносимой необходимости притворяться.

Надевая их, думай обо мне, как я думаю о тебе каждую минуту, каждый час, каждый бесконечный день, что мы вынуждены проводить порознь, хотя живём под одной крышей.

Твой навеки, Колин Сандерс»

Я смотрела на эти строчки, и сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. Полная подпись. Не инициалы, полное имя. «Колин Сандерс». Обращение к Лидии. Слова, которые не оставляли сомнений в характере их отношений.

Это было доказательство. Прямое. Неопровержимое. Почерк Колина, его подпись, его слова чёрным по белому, на дорогой бумаге с водяными знаками. Но… увы, я не могла сейчас это забрать.

Если записки исчезнут, Лидия заметит. Не сразу, может, через день, через неделю. Но заметит. Она сентиментальна, она перебирает свои «сокровища», любуется ими, вспоминает. И когда обнаружит пропажу, поднимет шум. Начнёт искать. Начнёт спрашивать.

И рано или поздно выяснится, что шкатулку брали. Что Мэри относила её в комнату больной сестры. Что я рылась в чужих вещах.

Колин узнает. И тогда…

Я сглотнула. Медленно, аккуратно сложила записку обратно. Положила ее на дно шкатулки, под ленточки и цветы. Поправила засушенную розу, локон волос, пуговицу, чтобы всё лежало точно так же, как было.

Закрыла крышку. Щелчок показался оглушительно громким в тишине комнаты.

– Серёжек нет, – сказала я ровным голосом, протягивая шкатулку Мэри. – Верни на место. Точно так же, как стояла. Наверное, Лидия держит их где-то ещё.

Мэри взяла шкатулку, кивнула. Её глаза быстро, внимательно скользнули по моему лицу. Она что-то заметила? Что-то поняла? Если и так, она ничего не сказала.

– Да, миледи. Я отнесу.

Дверь закрылась за ней. Я откинулась на подушки и закрыла глаза.

Так… записка есть. Доказательства существуют. Лежат в шкатулке на туалетном столике в Синей комнате, ждут своего часа. Теперь мне нужен свидетель. Кто-то, кто видел их вместе. Кто-то, чьё слово невозможно отмести. Но кто? И как это устроить?

Мои мысли прервал стук в дверь: не лёгкий, как у Мэри, и не игривый, как у Лидии. Уверенный, решительный стук человека, который привык входить без приглашения.

Дверь распахнулась, и в комнату вплыла миссис Морган.

Маменька.

Память Катрин отозвалась мгновенно: запах фиалковых духов, тот самый, из детства. Платье тёмно-лилового шёлка – траурный полутон, который она носила с тех пор, как овдовела два года назад. Седеющие волосы, уложенные по моде прошлого десятилетия. Лицо, которое когда-то было красивым, а теперь несло на себе печать времени и вечного недовольства жизнью.

– Катрин, дитя моё!