Том 1 Глава 0 - ПРОЛОГ

Том 1 Глава 0

Площадь комнаты была чуть больше восемнадцати квадратных метров. У одной из стен стоял письменный стол, а на нем — черный прямоугольный предмет, похожий на каштановое желе из красных бобов, чашка зеленого чая, от которой шел пар, и блокнот.

Выдвинув стул, Кашивада сел и закрыл глаза.

Блокнот — это одно, но ему совсем не хотелось тянуться к желе или чаю. Сладкое он не любил, и у него не было привычки пить зеленый чай. Быть одним из тех людей, которые в свои последние минуты на Земле могут довольствоваться чаепитием и легкими закусками —последнее, чего он хотел.

Перед лицом неминуемой смерти ему нужно было очистить разум. Подобное испытание он уже проходил однажды. «Я как муравей, попавший в ловушку... Но я не боюсь. Я просто чувствую опустошённость».

Минутку, но что придает комнате такое необычное настроение?

Он шевельнул носом, принюхиваясь, и когда открыл глаза, его внезапно осенило.

Все дело в цвете.

В комнате преобладал приятный, мягкий цвет, поднимавшийся от пола у его ног. Когда он почувствовал мягкость ковра через подошвы ботинок, ему показалось, что зрение заволокла фиолетовая пелена. Он хотел знать, если на то была причина, почему ковер фиолетового цвета.

Возможно, фиолетовый ассоциируется с подземным миром, находящимся по другую сторону реки Санзу или Стикса. Когда проектировалась и строилась эта комната и выбирался цвет ковра, должно быть, каким-то образом учитывались намерения строителя. Почему выбрали фиолетовый цвет? Что означал этот цвет?

Любимая теория Кашивады заключалась в том, что символы важны всегда.

Справа от него на стене висела буддийская картина, изображающая бодхисатву Каннона, а перед ней располагался алтарь. Он прищелкнул языком, увидев статую Будды Амиды, установленную на алтаре, но звук не дошел до главного тюремного охранника, прокурора или тюремного священника.

Каннон, Будда Амида... Несомненно, это тоже символы.

Блокнот на столе был полностью чистым, и он мог писать все, что заблагорассудится. Может быть, предположил он, можно нарисовать картинку или что-нибудь записать.

Он отломил грифель от остро заточенного карандаша и смочил его кончиком языка, как будто вдыхал жизнь. Он смачивал карандаш, чтобы придать ему круглую форму, и после того, как тот впитал слюну и достаточно размягчился, приложил к бумаге.

Он начал рисовать кривую, медленно двигая рукой сверху вниз.

Это было похоже на извивающуюся змею, но также и на ловчее лассо, которое развязалось.

Когда они спросили, хочет ли он сказать что-нибудь напоследок, он опустил голову, чтобы показать свои намерения, и они дали ему этот блокнот. Он написал большую букву «S».

Это было всего лишь маленькое озорство. Он хотел спросить каждого из присутствующих, понимают ли они, что означает этот символ.

Начальник тюремной охраны Сахара заглянул в записную книжку Кашивады и почти одновременно взглянул на свои наручные часы.

— Думаю, самое время, а?

Кашивада, все ещё сжимавший карандаш, уже перестал двигаться. На взгляд Сахары, фигура, написанная в блокноте, определенно напоминала букву «S», но она была такой большой, что казалась какой-то странной. Или, может быть, Кашивада пытался нарисовать какую-то другую фигуру, но просто перестал рисовать, не закончив…

Сахара старался не обращать внимания на свое любопытство по поводу того, что же на самом деле хотел сказать Кашивада. Если последние слова, которые он хотел оставить в этом мире перед смертью, состояли всего из одной буквы, он, наверное, вложил в эту форму несколько значений. Он, должно быть, свел все свои мысли к абстракции.

Желание узнать об этом побольше выводило его из себя. Если бы он мог избавиться от любопытства, его разум обрел бы покой.

После ареста Кашивады и начала судебного разбирательства более десяти психиатров и клинических психологов неоднократно проводили тесты. Даже потратив на него почти десять лет, изучая его психическое состояние с разных точек зрения, они так и не смогли прийти к единому мнению.

По иронии судьбы, казалось, что чем упорнее они допрашивали его, пытаясь докопаться до мотива преступления, тем глубже истина терялась в темноте. Словно отражая это, заголовки всех газет пестрели одной и той же фразой.

«Тьма в его сознании становится только глубже...»