— Я изменился, пап, — сказал я. — Повзрослел, наконец-то, наверное.

— Вижу. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Спасибо.

Я не нашелся что ответить и просто кивнул.

Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.

— Родственники Епиходовой?

Мы оба вскочили.

— Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.

Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.

— Спасибо, — сказал я.

Медсестра кивнула и ушла.

Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.

— Ну вот, — сказал Николай Семенович. — А ты говорил — быстро.

— Так и было быстро, пап. Сорок минут.

— Сорок минут, надо же. — Он покачал головой. — Как целый день.

Я не стал спорить. Для него — да, целый день.

Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.

— Ну вот, — сказала она чуть растерянно. — Жива.

Голос был тоньше и слабее, чем обычно.

— Как ты, мам?

— Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.

— Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.

Она посмотрела на меня здоровым глазом — левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.

Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.

— Ну что, мать? Живая?

— Живая, Коля.

Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.

Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день — контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.

В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней — муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.

Старичок заметил меня и вдруг обратился:

— Молодой человек, простите. Не сфотографируете нас?

Он протянул мне телефон.

— Конечно.

— Первое фото с новыми глазами, — пояснил он, усаживаясь рядом с женой, и похвастался: — Пятьдесят два года вместе!

Я показал ему большой палец, улыбнулся и навел камеру. Они сидели, прижавшись друг к другу: она с повязкой, он с морщинами и добрыми глазами. Оба улыбались.

Щелкнув, проверил снимок— получилось хорошо.

— Спасибо, сынок, — сказал старичок, забирая телефон. — Дай бог и тебе так же.

Я кивнул и отвернулся, чувствуя, как что-то снова сжалось в груди. Вот она причина, почему я за все это время в новом теле так толком ни с кем и не сблизился! Уж больно планка высоко задрана.

Тем временем мать Сереги окончательно воспряла и спросила:

— Можно одеваться?

— Да, сейчас поможем, — ответила медсестра.

У стойки ресепшена я расплатился, хотя отец настаивал, что они разберутся сами. Пока я ждал чек, Николай Семенович стоял рядом с Верой Андреевной, придерживая ее под локоть, а она и говорила, что может идти сама.

— Чек сохраните, — сказала администратор. — На контрольный осмотр запись автоматическая, вам придет эсэмэска. И плюс потом можно будет оформить налоговый вычет.

Я кивнул и убрал чек в папку. Вера Андреевна медленно надела куртку, а Николай Семенович, который суетился вокруг, застегнул ей молнию.

Двери клиники раздвинулись, и в лицо ударил влажный холод. С неба сыпалась противная морось, асфальт блестел от влаги, а редкие прохожие прятались в капюшоны.

Вера Андреевна прищурилась здоровым глазом — правый был закрыт щитком, и мир для нее сейчас был перекошенным, плоским, неудобным.

— Осторожно, мам. Скользко.

Я взял ее под локоть с одной стороны, Николай Семенович — с другой, и мы повели ее к машине медленно, будто по льду, хотя там был просто мокрый асфальт.

Отцовская «семерка» завелась с первой попытки — видимо, еще не успела остыть.

Я помог Вере Андреевне устроиться на заднем сиденье, пристегнул ремень так, чтобы не давил на шею, и сел рядом. Николай Семенович занял водительское место, включил печку на максимум, и вскоре в салоне стало душно, но никто не жаловался. Казань, город, который становился мне все ближе, тек за стеклом.

Вера Андреевна молчала первые минуты, прислушиваясь к себе, а потом сказала:

— Как будто песок в глазу.