— К тому же, — продолжила я, добивая их аргументами, — кипяток смывает лишний жир. Жир — это враг хранения, именно он начинает горчить первым. Уберите жир, и мясо пролежит в трюме год, не изменив вкуса.

— Год... — эхом повторил старый моряк, будто пробовал это слово на вкус.

После чего смерил меня тяжёлым, цепким взглядом, в котором исчезла светская снисходительность. Теперь он смотрел на меня так, как смотрят на неожиданно найденное оружие: опасно, странно, но в бою может пригодиться. Он не поверил мне безоговорочно — старый волк был слишком опытен, — но он принял меня всерьез.

Молодой с сигарой забыл стряхнуть пепел. Усмешка сползла с его лица, сменившись выражением растерянного любопытства. Он разглядывал меня так, словно привычная мебель в гостиной вдруг заговорила на латыни.

Я сделала безупречный реверанс, ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, и ни дюймом ниже.

— Приятного вечера, джентльмены.

Развернувшись, я заставила себя отойти к буфету медленным, плавным шагом, хотя инстинкты вопили: «Беги!». Спина оставалась прямой, как струна, но колени предательски дрожали.

Оказавшись в относительной тени у стола, я вцепилась в бокал с шампанским как в спасательный круг. Глоток, ещё один, пузырьки ударили в голову, немного притупляя звон в ушах.

«Консервацию в жести я придержу», — пронеслось в голове. Это был мой туз в рукаве, рассказать им сейчас про герметичные банки и меня поднимут на смех или украдут идею. Нет, пусть сначала переварят сушёное мясо. У меня ещё будет время взорвать этот чопорный мирок...

Вдруг рядом со мной раздался шелест шёлка, я обернулась.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Её платье сложного лилового оттенка стоило целое состояние, а в высокой прическе покачивались страусиные перья. Но главным было лицо — умное, с сеткой морщинок у смешливых глаз и властным изгибом губ.

— Леди Сандерс, если не ошибаюсь? — её голос звучал мягко, но в нём звенела сталь привычки повелевать.

— Да, мэм.

— Графиня Уэстморленд, — представилась она просто, зная, что титул говорит сам за себя.

Я присела в реверансе, склонив голову.

— Честь для меня, миледи.

— Признаться, я невольно подслушала вашу баталию с адмиралом Греем, — продолжила она, и её веер лениво коснулся плеча. — Вы с удивительной страстью рассуждали о... сушёной говядине. Скажите, этот ваш таинственный немец, герр Мюллер... в его бумагах речь шла только о грубой солдатской пайке? Или там найдется что-то для более... утончённого вкуса?

Вопрос был задан светским тоном, но глаза графини смотрели цепко. Она искала выгоду. Не для флота, для своего стола.

Я улыбнулась уголками губ.

— Наука беспристрастна, миледи. Ей всё равно, чей голод утолять — матроса или герцога. Принципы одни и те же: сохранить, скажем... персики в сиропе так, чтобы подать их к столу в феврале, будто их только что сорвали с ветки.

Брови леди Уэстморленд взлетели вверх. Персики зимой — это был символ немыслимой роскоши.

— Персики в феврале? — переспросила она, и веер в её руке замер. — Звучит почти как колдовство или как очень дорогой эксперимент.

— Скорее как наука, приправленная терпением, — парировала я уклончиво. — Но есть нюансы, которые я ещё уточняю. Возможно, когда я закончу опыты, мне будет чем вас удивить.

Она помолчала, разглядывая меня с новым интересом.

— Интригующе... — Графиня чуть наклонилась ко мне, понизив голос до доверительного шепота. — Вы непременно должны заглянуть ко мне на чай, леди Сандерс. Я питаю слабость к женщинам, чьи интересы простираются дальше вышивки и чужих альковных тайн.

— Буду рада, миледи, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало.

Леди Уэстморленд наградила меня лёгкой улыбкой, кивнула и поплыла к группе дам у камина. Я проводила её взглядом, медленно, осторожно выдыхая воздух, который, казалось, застрял в лёгких.

Приглашение на чай от графини Уэстморленд. Это была не просто светская любезность. Это была виза. Входной билет в высшее общество, который только что проштамповали у меня на глазах.

Я сделала крошечный глоток, чтобы смочить пересохшее горло, и позволила взгляду скользнуть по залу и замерла.

Чуть поодаль, у колонны, обвитой гирляндами, стояла женщина. Высокая, статная, в платье из серебристого шёлка, которое сияло в свете свечей, как рыбья чешуя. Тёмные волосы уложены в сложную, скульптурную причёску, на шее нить крупного, идеального жемчуга. Её лицо было спокойным и непроницаемым, как дорогая фарфоровая маска. Она ни с кем не разговаривала. Она просто присутствовала, и этого было достаточно, чтобы вокруг неё образовалась почтительная пустота.

Наши взгляды встретились. Она смотрела на меня долго: секунду, две, три. В её глазах не было ни тепла, ни холода, только взвешивание, а потом она медленно, едва заметно наклонила голову.

Один кивок, без улыбки, без жестов, но у меня перехватило дыхание.