Она снова открывает рот, чтобы заговорить, но священник уже тянет её назад, используя заминку как повод закончить речь. Кажется, она готова сопротивляться, но охранник делает шаг, чтобы удержать её, и она решает не утруждаться. Возможно, я прервала её тираду, но окружающие услышали и поняли достаточно; и пусть они официальные лица, это не помешает им продать эти последние слова газетчикам.

Даже на виселице мисс Сара винила леди Эннис Лесли. Прекрасная, милая мисс Сара, вынужденная стоять с петлей на шее, пока ледяная леди Лесли смотрела на это — женщина настолько жестокая, что не смогла даровать подруге даже мирный конец.

Такой будет эта история, и Эннис никогда от неё не отмоется, потому что это слишком хороший сюжет: хрупкая дева в беде и бессердечная стерва, идеально закрепившиеся в своих ролях.

Палач делает шаг вперед, и волоски у меня на затылке встают дыбом, когда я вспоминаю слова женщины, за которой мы следовали в самом начале этого дела.

«Похоже, не мне стоит беспокоиться о визите в уборную Калкрафта».

Неужели это и есть человек, стоящий за прозвищем виселицы? Уильям Калкрафт? Я не вижу его лица. Он в капюшоне и молчалив, когда выходит делать свою работу.

Прежде чем Саре связывают руки, прежде чем на её голову надевают колпак, она в последний раз смотрит на Эннис, посылает ей воздушный поцелуй и произносит:

— Надеюсь, ты никогда не встретишь мне равную, дорогая Эннис.

— Молю об этом, — шепчет Эннис.

А затем накидывают веревку, открывается люк, и Сара проваливается вниз.

Глава Сорок Девятая

Эннис хотела, чтобы я вернулась в дом вместе с ней. Теперь, когда всё кончено, нет нужды скрывать, где я была. Вместо этого я прошу высадить меня, как только мы въезжаем в Новый город, и иду остаток пути пешком.

Я вхожу через заднюю дверь. Сверху доносятся голоса. Айла и Грей в гостиной — утешают сестру, насколько Эннис это позволяет.

Я стою и слушаю их, и надеюсь, что Эннис всё же позволит им это. Надеюсь, она понимает, какое сокровище её семья. Она ведь отвернулась от них, и у них были все причины не пускать её обратно в свою жизнь. Так же, как у самой Эннис были все причины не идти сегодня на казнь Сары. Но порой мы способны отложить в сторону собственную боль и поступить так, как считаем правильным. Эннис сегодня так и сделала. Айла и Грей делали это для Эннис с самого начала расследования, и я чертовски надеюсь, что она это оценит и сделает то, чего не смогла Сара: докажет, что достойна любви, которую когда-то выбросила.

Я подумываю подняться к себе, но мне хочется быть в другом месте. Как бы я ни полюбила свою уютную каморку на чердаке, сейчас она — лишь напоминание о том, где я нахожусь. О том, кто я такая.

Видеть смерть Сары было…

Я колеблюсь, стоит ли называть это травмой. В конце концов, я и раньше видела, как умирают люди. Люди, которые заслуживали этого куда меньше. Всего несколько недель назад я держала на руках человека, уходящего из жизни, и просила прощения за его преступления. По сравнению с тем случаем, зрелище Сары — с закрытым лицом проваливающейся в люк виселицы — должно бы быстро поблекнуть, превратившись в просто неприятное воспоминание.

Но оно не поблекнет. Я это знаю. Я видела санкционированное государством убийство и не могу выкинуть его из головы. А когда пытаюсь, то вместо этого начинаю думать о бабушке на её смертном одре.

Я так отчаянно не хотела видеть смерть Нэн, но я заставила себя быть рядом с ней. Вот только меня там не было. Я была здесь, я всё еще здесь, а её, должно быть, уже нет. Умерла ли она в одиночестве? Она была так близка к концу, и если мои родители не успели вовремя, она была одна… а ведь даже у Сары в момент смерти кто-то был рядом, хотя она в миллион раз меньше заслуживала этого, чем Нэн. И это несправедливо. Это, черт возьми, так несправедливо.

Я спускаюсь в траурный зал, сажусь на пол в кабинете Грея, подтянув колени к подбородку, и пытаюсь заплакать. Я хочу плакать. И никакой чуши о том, что я «не из таких женщин». Слезы — это не слабость. Это освобождение, и я отчаянно хочу его обрести, но не могу. Я сижу с сухими глазами, думая о Саре, об Эннис, о моей бабушке, о родителях и о своей прежней жизни. Я скорблю по ним всем; напряжение внутри растет, пока мне не начинает казаться, что я сейчас закричу.

Я не слышу, как открывается дверь. Вообще ничего не слышу, пока не вижу перед собой ноги в черных брюках, и тогда я вскакиваю так быстро, как только могу.

— Доктор Грей, — произношу я.

Я напрягаюсь, ожидая, что он отчитает меня за такое обращение, но он лишь мягко говорит:

— Я так и думал, что найду тебя здесь. Я выходил тебя искать и увидел твои ботинки у задней двери.

— Я не хотела вас беспокоить.

— Ты ведь сопровождала Эннис на казнь, верно?

Я медлю. Затем киваю.

— И как ты?.. — спрашивает он.

— Это было… — Мой голос срывается. — Это было ужасно. Я знала… знала, что будет нелегко, но не ожидала… Это было ужасно.

— Да.

Я поднимаю на него взгляд.

— Вы тоже?..

— Дважды. Хью обязан был там присутствовать, и я не хотел, чтобы он шел один. Если бы я хоть на миг допустил, что Эннис решится пойти, я бы настоял на том, чтобы присоединиться к ней, но она, как обычно, меня провела.