— Ты не защитила себя так хорошо, как утверждала, да?

Я хотела бы отрицать, но это было бы бесполезно.

— А теперь вот что мы сделаем. Ты пойдёшь за мной без проблем, и я сделаю с тобой, что захочу! Когда захочу и как захочу!

Не дожидаясь моего согласия, он хватает моё запястье, выкручивая его до тех пор, пока моя спина не оказывается против его груди, а обе руки зажаты за мной. Неохотно, он толкает меня вперёд к своему пикапу.

Глава 22

Мэрисса

Ранчо

Он гнал как одержимый по дороге обратно. На месте, без церемоний, он вытаскивает меня из своей тачки. Его рука, сжимающая мою, давит мои пальцы до хруста в суставах, мгновенно обездвиживая спазмы и отвлекая мои мысли от голодной орды, выстроившейся вдоль центральной аллеи.

Потребует ли он публичного наказания?

Девчонки разглядывают нас. Текс смотрит убийственно. Их холодные, жадные взгляды подобны миллионам копий. Они пронзают меня. В слабом свете луны Фентон игнорирует их и мчится прямо к священному месту. Достигнув дома, он захлопывает дверь и поднимается по лестнице, таща меня за собой. При свете в доме я замечаю его руки и одежду, запачканные кровью. Я подавляю рвотный позыв.

Чья это кровь? Шерифа?

Наверху он тянет меня в конец коридора, где находятся другие комнаты, закрытые. В конце мы оказываемся в комнате с потрёпанными, местами отклеившимися обоями. Ни фотографий, ни личных вещей, за исключением копии картины Уильяма Блейка "Древние дни", висящей на одной из стен. Интерпретация Бога, измеряющего дни своим циркулем. В центре возвышается гигантская кровать из массива дерева и старинные комоды, на которых горят старые прикроватные лампы. Атмосфера мрачная. Фентон отпускает меня, грубо толкая в центр комнаты резким, властным движением. Затем запирает вход и разворачивается. Я отступаю, когда он приближается угрожающим шагом в полумраке, с хриплым дыханием, расстёгивая свою рубашку.

— Снимай одежду!

В ужасе я энергично трясу головой.

— Фентон..., — паникую я едва слышным голосом.

— Да, Мэри?

Под его допрашивающими зрачками я уже чувствую себя обнажённой, как никогда в жизни.

— Не делай этого…

Он усмехается.

— Давай проясним, Мэри. Твоя киска отчаянно хочет, чтобы я её трахнул, даже если ты пытаешься убедить себя в обратном, — уверяет он, останавливаясь передо мной.

Какой наглый ублюдок!

Он грубо хватает моё лицо в охапку. Его язык медленно скользит по краю моей нижней губы, пока он уверенным движением стаскивает моё платье с плеч. Ткань падает к моим лодыжкам, скользя по бёдрам. Это прикосновение сжигает меня. С томным взглядом, я теряюсь между своим желанием и моралью.

Я хочу, чтобы этот тип продолжал касаться меня так же сильно, как и хочу, чтобы он сгнил в аду.

— Слушай меня внимательно, Мэри, потому что я не буду повторяться, — строго предупреждает он меня, хватая за волосы.

Он полон решимости. Его безумие парализует меня.

— Я знаю, что ты умираешь от желания, чтобы я тебя трахнул, и знаю также, что ты предпочла бы не хотеть этого. Поэтому мы найдём компромисс... Ты останешься здесь, говоря: «Нет, Фентон, остановись, Фентон, хватит, Фентон», а я проигнорирую твои протесты и возьму тебя всеми возможными способами. Без ограничений.

Мой сердечный ритм взлетает до небес. Парализованная его пагубными признаниями, я не двигаюсь. Он изучает мои изгибы с глубоко собственнической алчностью, от которой пульсирует моя промежность и заставляет меня инстинктивно осознавать свою наготу.

— И я не остановлюсь, потому что «нет» и «хватит» не будут ничего значить. Таким образом, ты сможешь наконец освободиться, со спокойным умом и чистой совестью, потому что ты сопротивлялась, но монстр во мне не захотел слушать, — заключает он.

Его ледяные глаза сужаются с угрожающим видом, затем он захватывает мой рот. Этот поцелуй, который мы разделяем, — это разрушительное пламя нашего неконтролируемого голода.

Чёрт возьми! Куда подевались моё честолюбие и моя решимость добиться справедливости? Останови это. Останови его, — ругаю я себя.